– Пластинка, наверное, затертая? – спросила я у помятого, но озорного на вид мужичка.

– Посмотрите, девушка. – Он аккуратно достал из рваной мягкой обложки пластинку, держа ее за ребра озябшими от холода пальцами, и показал на свет. – Чистая пластинка. Я тщательно товар осматриваю. Тот, что с браком, – он кивнул в сторону коробки, – со скидкой. Сам ценитель, так что понимаю.

Пластинку я взяла, как и иглы от проигрывателя, для бабушки Папазяна. Елена Сергеевна умела произвести приятное впечатление. Рядом с ней хотелось быть немножечко старомодной, посылать записочки, благодарить за приглашения, слать гостинцы и носить кружевные перчатки. Мне досталась парочка таких от бабушки. Она сама вязала их тонким крючком, выбирая нитки белого ириса. Я с удивлением поняла, что испытывала легкую ностальгию по тому времени, воплощением которого сейчас для меня стала бабушка Гарика.

Рядом с блошинкой раскинулся небольшой сквер, одной из сторон выходящий на старое кладбище. Все, что от него уцелело, это несколько могил начала девятнадцатого века, пара надгробий с замысловатой архитектурой и маленькая часовенка, которую вот уже несколько лет пытались отреставрировать.

Я купила себе в киоске безалкогольный глинтвейн и спустилась ближе к реке. Прогуливаясь по набережной, я подумала, что слежка за родителями Руслана может вполне оказаться бесполезным занятием. Однако пока в расследовании наступил простой, я не рисковала упустить что-то важное, следя за четой Овчинниковых. Руслана выпустят послезавтра. Поэтому если его родители что-то скрывали, это обязательно просочится наружу. И я буду рядом, чтобы ничего не упустить.

От размышлений меня отвлекла Ленка, звонившая мне в разгар своего рабочего дня.

– Я у тебя расческу свою не забыла, случайно? – послышался ее взволнованный голос.

– Не знаю, я поищу. Что ты так распереживалась? На свете много расчесок.

– А вот и нет! У меня там в ручке триста баксов заначки, – поделилась сокровенным Ленка.

– Кто такие деньги в расческе хранит? Ее ж потерять легко! – Эту Ленку только учи и учи.

– Да поняла уже, – разочарованно призналась она. – Сама-то почему невеселая?

– Будем считать, что это творческий ступор, – объяснять ей суть дела заняло бы слишком много времени.

– Сделай уборку в доме, должно помочь. Заодно мою расческу найдешь. – Ленка с каждым годом все больше напоминала собственную мать, которая на любую жалобу дочери советовала ей мыть пол.

Купив еще шоколадных конфет, я решила отнести их Асе. Приятные впечатления для маленького и хрупкого подростка были необходимы. А шоколад был таким невинным развлечением, очень подходившим молодым девушкам, что я не удержалась и купила еще один кулек, но уже для себя.

Посещения были доступны с шестнадцати часов, поэтому я смело направилась в приемный покой. Ася что-то читала, и в целом только перевязанные предплечья говорили о произошедшей трагедии. Она быстро шла на поправку.

– Можно? – спросила я, показывая конфеты как пропуск.

– Да, здравствуйте, – смутившись, разрешила Ася.

– Как ты себя чувствуешь?

– Дурой, если честно. – Она опустила глаза. – Надо было сразу же поговорить с кем-то. Психолог, называется! – Она грустно рассмеялась.

В палате, где лежала Ася, заняты были только четыре койки из шести. Обстановка там ничем не выделялась, разве что некоторые личные вещи пациентов разнообразили казенный интерьер.

– Завтра меня кладут в стационар отделения неврозов, – поделилась Ася и, глубоко вздохнув, продолжила: – Я пока у вас ничего спрашивать не буду, и вы мне ничего не говорите.