– Надеюсь, что это так, – ответила Виппи Берд.

Пол в прихожей был весь из белого полированного мрамора, а наверх вела изгибавшаяся полукругом белая металлическая лестница, покрытая белой же ковровой дорожкой. А наверху нас ожидала одетая в белое Мэй-Анна. На ней были белые домашние штаны и белая блуза, а волосы имели цвет белой платины. Только помада и лак на ногтях выделялись ярко-красными пятнами, так что она напомнила мне пломбир с вишневым сиропом. Пахла она чем-то мне неизвестным, но это было лучше, чем духи «Парижский вечер».

Когда мы вошли, она как раз начала спускаться нам навстречу. Видимо, сказала Виппи Берд, она специально ждала нас наверху, чтобы мы могли созерцать ее торжественный выход. Я ответила, что не понимаю, для чего ей нужно играть перед нами, и мы с Виппи Берд решили, что это просто случайно так получилось. Мэй-Анна сбегала вниз по ступеням так быстро и естественно, как течет вниз вода из опрокинутой бочки.

Может, она и хотела продемонстрировать нам свой торжественный вход, но, оказавшись внизу, она уже была прежней Мэй-Анной.

– Милые вы мои, – защебетала она, обнимая нас, – я так рада, что вы наконец приехали. Я так ждала вас, что совсем не спала этой ночью!

По ее виду этого было не сказать, потому что мы не заметили ни мешков под ее глазами и ни единой морщинки на ее лице. Со времен, когда она работала на Аллее Любви, она, казалось, совсем не постарела.

– Ого, ты весишь не больше, чем Мун, – сказала я, когда мы обменивались комплиментами по поводу внешности каждой из нас, хотя мы с Виппи Берд выглядели так, словно неделю перегоняли стадо через Скалистые горы. Я достала бумажную салфетку и стерла губную помаду Мэй-Анны с лица Виппи Берд, а потом она сделала то же со мной.

– Надо было заставить вас привезти его сюда, – сказала Мэй-Анна.

– И правильно, что не заставила, потому что через пять минут твой дом больше не был бы белым, – ответила Виппи Берд, хотя это было неправдой, потому что Мун всегда прекрасно себя вел, хотя, конечно, мог нечаянно испачкать что-нибудь.

– Как вам нравится все это? – спросила Мэй-Анна.

– Выглядит так, словно за каждым окошком – ванная или туалет, – ответила я.

– Это специальное стекло, – объяснила она, – здесь его используют все: оно пропускает свет, но снаружи ничего не видно. В Бьютте его тоже когда-нибудь оценят.

Если бы это сказал кто-нибудь другой, мы бы его тут же возненавидели, но Мэй-Анна была нашей, и мы знали, что она имеет в виду.

– Пойдемте посмотрим мою спальню, – предложила Мэй-Анна, и мы поднялись по полукруглой лестнице и через холл прошли в комнату, посреди которой стояла круглая кровать.

– Где ты берешь круглые простыни? – спросила Виппи Берд.

– Я сама не знаю, где они их берут, ведь я не хожу по магазинам, это забота горничной. Но кое-какую работу по дому я делаю сама, например, сама убираю постель по утрам.

– И кому-то очень облегчаешь этим жизнь, – сказала я.

Зеркала там были на каждом шагу.

– Если бы Нелл Нолан увидела это, ей бы понравилось, – сказала Мэй-Анна.

А почему бы и нет, подумала я, кому это может не понравиться, разве только женщине, страдающей ожирением, или Элеоноре Рузвельт. Зеркала висели на стенах, на дверях, в уборной и даже в чулане и на потолке. Ванная, натурально, тоже была вся в зеркалах, но, на мой вкус, это было уже чересчур, я бы не хотела видеть так много самой себя.

Ванная комната Мэй-Анны напоминала чертоги, где, если верить кино и иллюстрациям из журнала «Нэшнл джиогрэфик», древнеримские патриции устраивали свои знаменитые оргии.