В воображении, заслоняя гневный взгляд Эйлан, всплыло лицо Сенары – девушка, закинув голову, смотрела на него, как во время их последней встречи. Она добрая, целомудренная, как Эйлан в юности, когда они познакомились. Но Эйлан никогда по‑настоящему не понимала его, а Сенара, как и он сам, наполовину римлянка, и ее мучают те же внутренние конфликты и противоречия. Гаю казалось, что, завоевав ее, он вновь обретет себя.

Он еще не повержен. Так или иначе, но он обязательно покорит сердце Сенары и заберет сына – даже если ему придется преодолеть сопротивление всех легионов Рима и воинствующих племен.

После визита Гая Эйлан проводила дни в уединении. Жрицы думали, что она скорбит по деду, но, хотя смерть Арданоса явилась для нее большим потрясением и грозила немалыми тревогами и заботами, все же Эйлан чувствовала и облегчение. Ее поведение во время встречи с Гаем не имело к этому никакого отношения. Она вовсе не ожидала, что так рассердится на Гая, и была удивлена не меньше него. Эйлан даже не подозревала, как глубоко обижена на Гая за то, что все эти годы он не давал о себе знать. Да, конечно, она сама согласилась, чтобы Гай отказался от нее, но разве нельзя было хоть раз попытаться встретиться с ней! Как смеет он думать, что может вот так, даже не сказав ни слова о любви, вдруг ворваться в ее жизнь и увести ее сына…

Доводя цепь размышлений до этой точки, Эйлан заставляла свой внутренний голос замолчать, шла погулять или занималась самодисциплиной сознания, как научила ее Кейлин, пытаясь обрести спокойствие духа. Лишь через несколько дней начала она серьезно задумываться о том, что сказал ей Гай. В самом деле, кто теперь получит право инструктировать ее о том, что вещать от имени Великой Богини? Пока, насколько ей было известно, друиды не пришли к единому мнению. Наверняка она знала одно: преемник Арданоса будет назван лишь после праздника Лугнасад, и Эйлан может спокойно готовиться к церемонии.

Но ко времени праздника Самейн новый владыка уже будет избран, и, если им окажется такой, как ее отец, он потребует, чтобы Великая Богиня призвала народ к войне.

В Лесную обитель возвратилась Дида. Когда она пришла к Верховной Жрице, Эйлан стала утешать ее, но Дида равнодушно отмахнулась.

– Арданос – не великая потеря, – грубо отрезала она. – Отец всегда был приспешником Рима. Интересно, кто теперь будет давать указания Оракулу?

Со времени рождения Гауэна Эйлан в присутствии Диды всегда чувствовала себя стесненно и неловко. И все же ей казалось невероятным, что смерть отца нисколько не опечалила Диду. Сейчас Эйлан мучительно остро ощущала отсутствие Кейлин, которая наверняка помогла бы ей разобраться в происходящем, и с каждым днем она все чаще обращалась в мыслях к своей бывшей наставнице.

Дида все еще сидела у Верховной Жрицы, когда одна из девушек сообщила, что приехал Синрик. «Вороны слетаются», – угрюмо отметила про себя Эйлан, однако когда Хау ввел Синрика в ее покои, она встретила его радушно, как брата. Он выглядит гораздо старше своих лет, с болью подумала Эйлан, лохматый и щетинистый, как изнуренная скачками по горам лошадь; светлая кожа покрыта рубцами от старых ран.

– Что привело тебя в наши края? Я думала, что после неудачи с Бригиттой и деметами ты спокойно отсиживаешься где‑то на севере.

– О, я могу появляться и исчезать, как и когда мне заблагорассудится, – ответил Синрик, – даже под носом у самого командующего. Я всегда перехитрю любого римлянина. – В его тоне сквозила какая‑то нервная веселость, от которой Эйлан встревожилась.