– Самый ретивый зверь первым попадается в ловушку охотника, – язвительно пробормотала Дида. Она делала вид, что Синрик ей безразличен, но Эйлан догадывалась, что равнодушие это показное.

Синрик пожал плечами.

– Пожалуй, боги более благосклонны ко мне, чем к простым смертным. Я как будто заколдованный. Думаю, мне ничего не стоит наведаться в Лондиний и подергать за бороду наместника.

– На твоем месте я не стала бы делать этого, – сказала Дида. Синрик расхохотался в ответ.

– Да я пока и не собираюсь; а вот через месяц‑другой – посмотрим. Я не скорблю о смерти Арданоса, и ты не должна печалиться о нем, Эйлан. Слишком уж он любил, чтобы все беспрекословно подчинялись его воле.

– Верно, – искренне согласилась Эйлан, но кровь застыла в ее жилах, когда она сопоставила слова Синрика с тем, что услышала от Гая.

– Хорошо, что ты честно признаешь это, – заметил Синрик. – Я вот думаю, сестра, каковы пределы твоей честности?

– Я, по крайней мере, знаю, чего хочу, – осторожно проговорила Эйлан.

– Вот как? И чего же ты хочешь, Эйлан?

– Жить в мире! – «Чтобы сын мой вырос и стал мужчиной», – мрачно продолжила она про себя. Но сказать это Синрику Эйлан не могла. Арданос погубил ее счастье, да и Синрика с Дидой разлучил, но, во всяком случае, в западной части страны вот уже десять лет народы живут в мире.

Синрик поморщился.

– Мир… женщинам ничего больше и не нужно, – фыркнул он. – Ты говоришь словами Мацеллия. Порой мне казалось, что и старик Арданос был проводником его воли. Но Арданоса больше нет. И теперь у нас появилась возможность прогнать римлян с нашей земли. Бригитта знает, что от нее требуется. Она ждет своего часа.

– Я думала, Бригитта устала от войн, – промолвила Эйлан.

– Вернее сказать, она вдоволь насмотрелась на справедливость и правосудие римлян, – зло отозвался Синрик. – В последнее время появились какие‑то непонятные слухи. Если римляне и вправду начнут воевать между собой, не исключено, что нам удастся избавиться от того, что они называют справедливостью. И тогда дом каждого римлянина постигнет та же участь, что и усадьбу Бендейджида!

– Разве ты забыл, – оборвала его Эйлан, – что не римляне, а варвары из Гибернии и северные дикари сровняли с землей дом моего отца и убили мою мать? А римляне отомстили им за это.

– Кто, кроме нас самих, может защитить наши дома? – спросил Синрик. – Мы сами решаем, кого наказывать, а кого пощадить. Неужели мы должны быть покорными, как прирученные псы, и позволять римлянам диктовать нам, с нем воевать и где? – Обветренная кожа британца покрылась гневным румянцем.

– Как бы то ни было, – упрямо настаивала Эйлан, – мир – это добро.

– Так ты собираешься повторять предательские речи Арданоса? А может, ты говоришь словами Мацеллия или его симпатичного сынули? – с издевкой произнес Синрик.

Великан‑телохранитель беспокойно переминался с ноги на ногу за спиной у британца. Эйлан, мучимая тревожными предчувствиями, почти не обратила на это внимания.

– Мацеллий, по крайней мере, действует из добрых побуждений, во благо обоих народов.

– А я, по‑твоему, против этого?! – гневно вскричал Синрик, сверкая глазами.

– Я ничего такого не говорила.

– Но подразумевала, – бросил он в ответ. – Мне известно, что отпрыск Мацеллия был здесь. Что он тебе сказал? С такой Верховной Жрицей, как ты, похоже, все желания римлян будут исполняться и без их вмешательства.