Она тоже вопросительно взглянула на второго «разбойника», и тот торопливо сказал:

– Моё имя – дан Мичил, леди Алиссия.

Остальных он, как и Герхард, не назвал, а Алиса, оглянувшись, поразилась, что их, оказывается, всего то шестеро – вместе с этими двумя: двое заботились о раненом, защищённом от измигунов, а один стоял, тихонько уговаривая нервничающих лошадей не бояться. А пока всадников впускали, всё чудилось, что их не менее двадцати.

Она слегка склонила голову и вновь обратилась к Герхарду:

– Итак, господа. На время ночи мы закрыли дом от измигунов. Надеюсь, вы сумеете спокойно пережить здесь тёмные часы. Пойдёмте на кухню. Я покажу вам, где находится питьевая вода, а заодно дам тряпки, чтобы вы могли протереть ваших лошадей.

Она покосилась на лошадей со вздохом, думая: «Как бы утром заставить этих мужиков убраться в холле, в котором вскоре наверняка «ароматно» запахнут лошадиные «лепёшки», и это ещё счастье, если вспомнить, что лужи… Ой, не надо об этом!.. Ну их… Пусть ничего не убирают – сама уберу, лишь бы нас не тронули!»

Шагая к кухне и машинально прижимая к боку ободранную зубами измигуна руку, Алиса наконец сумела восстановить обрывки того, что вроде прошло не только мимо её внимания, но и сознания. Когда всадники хлынули в дом, спасаясь от ринувшихся на них тварей, один из них упал на входе. На него навалилось слишком много измигунов, и всей массой они просто напросто сбросили человека с коня. А Кун, прятавшийся за открытой входной дверью, втащил его в свой тесный закуток. Потому оборотень не мог защищаться так, как надо, но к раненому тварей так и не подпустил. «Кун, наверное, опять весь разодранный, – сочувственно подумала Алиса, входя в кухню. – Не везёт ему. Сначала капкан. Потом нас пожалел – остался. И – на тебе из за твоей жалости… Надо бы потом подойти к нему с чистыми тряпками и перевязать…»

Её собственную порезанную руку саднило и даже жгло так, что Алиса радовалась: никто в полумраке не видит, как она морщится от боли. Но разорвана кожа не на самой ладони, а потому девушка чуть не заплакала от счастья, когда попробовала зажечь прихваченную свечу. И чудо – получилось! Наверное, хватило того, что сама ладонь оказалась целой. Хватило и помогло.

Объяснив мужчинам, где что находится, Алиса повернулась идти в холл.

– Алиса, что с рукой? – прошептал Виктор, который старался незаметно быть рядом, а когда она повернулась, оказался со стороны раненой руки.

– Измигун задел.

– Лиска… смотреть страшно. Давай я тебе полью немного, а потом перевяжем.

Дан Герхард в это время, громко глотая, жадно пил воду, черпая её ковшом из огромного горшка, куда весь день сливали принесённую для питья воду. А вот дан Мичил стоял между ним и хозяйкой лесного дома. Наверное, услышал первый вопрос Виктора, потому что немедленно подошёл и переспросил:

– А что у вас с рукой? – Поскольку брат с сестрой удивлённо уставились на него, он, видимо, счёл необходимым объяснить: – Я обладаю небольшими целительскими способностями. Если вы покажете мне, что вас тревожит, помогу с заживлением.

– Ничего страшного, – ответила девушка. – Дан Виктор сейчас промоет мне руку, и всё заживёт само. Это царапины и не слишком глубокие.

– Покажите, – повторил дан Мичил, и внезапно в его голосе прозвенел металл: – Нельзя оставлять раны без присмотра за ними.

Прозвучавший чуть громче обычного, голос мужчины даже привлёк внимание дана Герхарда, но, пожав плечами, богатырь вернулся к утолению жажды.

Усадив Алису, скептически настроенную, на стул (Виктор остался рядом, явно твёрдо решив проконтролировать обещанное излечение), Мичил, на удивление, и в самом деле не только быстро промыл «царапины», но и сумел обсушить их, прежде чем осторожно перевязать их чистыми тряпицами.