Я повернулся лицом к столовой, в которой все оставалось без изменений. Пять моих скульптурных человечков смотрели, как всегда, в пустоту перед собой, но впервые мне показалось, что я заметил нечто отчасти недоброжелательное в их безмятежности. Я перешел к боковому окну и увидел знакомую дневную картину. На моих глазах светло-синяя спортивная машина – «ТР-5», судя по виду, – появилась со стороны деревни и понеслась, резко увеличив скорость, но в полной тишине, по дороге к гостинице. Она пропала из виду, – конечно, – когда я вернулся к окну на фасаде.

Я задумался. Разум подсказывал: надо бежать за Эми, привести ее сюда, с тем чтобы доказать себе и всем остальным, что у меня нет галлюцинаций; вернее, доказать, что все увиденное мной – реальность или, по крайней мере, что я не сумасшедший. Но я не имел права подвергать своего ребенка этому испытанию; она ужаснется, увидев то же самое, что и я, или же в равной мере ужаснется, если обнаружит, что мы с ней видим по-разному. И если мне действительно выйти сейчас в коридор, я совсем не был уверен, что найду Эми в ее комнате и вообще увижу знакомые вещи.

Я стоял в нерешительности, и в этот момент до меня донеслись снизу голоса, мужской и женский, а затем снаружи, со стороны фасада, хлопнула дверь, но это не был звук входной двери моей гостиницы. Женщина, с которой я дважды сталкивался на лестничной площадке, появилась в поле зрения с маленьким фонарем в руке и направилась в сторону деревни; я успел лишь мельком разглядеть ее лицо, но ее силуэт, ее походка не оставляли никаких сомнений. С нижнего этажа вновь послышался мужской голос, доносился он очень слабо и на этот раз с какой-то новой интонацией; звучало нечто удивительно монотонное и удивительно узнаваемое, – по крайней мере, если постараться, можно было вспомнить что-то очень близкое по звучанию. Да, напоминает пастора, священника, читающего речитативом тот кусок церковной службы, который хочется закончить побыстрее.

Женщина почти исчезла из виду, мне был виден только колеблющийся свет ее фонаря. Затем я различил, что нечто показалось с другой стороны – шло от того места, которое, если руководствоваться привычными для меня ориентирами, должно было быть лесом. Высокая и чрезмерно широкоплечая фигура двигалась, тяжело и неуклюже ступая, по проселку; массивные ноги – похоже, что разной длины – поднимались и опускались на землю с неутомимой энергией механизма, длинные руки мотались вперед-назад в плохо согласованном ритме. Если б это было тело из плоти и крови, оно весило бы по меньшей мере триста пятьдесят фунтов, но оно не было из плоти, его слепили из кусков древесины: одни куски с толстой ребристой корой, другие с тонкой блестящей кожицей, еще охапки прутьев и перекрученная, спрессованная масса как зеленых, так и мертвых гниющих листьев. Оно приближалось, с усердием ускоряя шаг, и я увидел, что в его левое бедро, повернутое ко мне, въелся тарелкообразный гриб, который крошился и осыпался при каждом энергичном шаге, и я услышал поскрипывание и шелест, издаваемые его телом. Когда фигура оказалась как раз напротив меня, она повернула свою неуклюжую бугорчатую голову к гостинице, и я закрыл глаза, не желая увидеть его лицо, точно так же как в тот раз, когда страшилище предстало передо мной в гипнагогическом ночном видении два дня назад. В ту же секунду внизу, прямо подо мной, кто-то вскрикнул – то ли с тревогой, то ли с отвращением, и я понял, что в эту самую секунду (в каком бы то ни было временном отрезке) Андерхилл стоит, выглядывая наружу, у окна в обеденном зале, который сейчас (в моем «сейчас») закрыт и пуст.