– Для этого нужна ночь?

– Думаю, что да. А ты как считаешь? Там на дороге прохожие с утра до вечера, а на полях доблестные пахари на трудовой вахте. По моим подсчетам, на это уйдет где-то полчаса, не больше.

– На клад, я надеюсь, не наложено какое-нибудь проклятие или что-нибудь такое?

– Нет, избави бог, ничего подобного. Просто этому типу понадобилось местечко понадежней, куда запрятать.

– Ладно, тогда больше нет вопросов. Я иду с тобой. Наверное, это будет здорово.

– Во всяком случае, нервы себе пощекочем. Что если сегодня ночью? Нет смысла тянуть. Ты сможешь уйти из дома?

– Конечно смогу. Если я решила, значит, решила.

Я остановил машину на развилке. Мы условились, что я подъеду за ней к половине первого ночи и буду ждать недалеко от ее дома. По дороге в гостиницу я сделал остановку у кладбища и пригляделся повнимательнее к могиле Андерхилла. На первый взгляд особых трудностей не предвиделось: надгробный камень поднимать нет необходимости, а земля, когда я потыкал ее палкой, оказалась такой же рыхлой, как и везде в наших окрестностях. Возможно, ночью все будет восприниматься по-иному, но в пять часов пополудни в летний день кладбище ничуть не пугало, не навевало мыслей о дряхлости и гниении, лишь прогорклый запах и обветшалость царили вокруг, все заросло густыми кустами; правда, тот угол, где находилась могила Андерхилла, оказался исключением, он изобиловал не столько обломками могильных камней, сколько конфетными обертками и пивными банками.

Я заехал во двор «Лесовика», поднялся на жилую половину и начал с того, что налил себе полстаканчика, прежде чем мыться и переодеваться. Я сидел в кресле, невзрачном, но удобном, у камина лицом к окну, выходящему на передний двор. Шторы на нем были задернуты, но в комнату проникало достаточно света из второго окна слева от меня, где стояла девушка-француженка. В комнате Эми дальше по коридору надрывался проигрыватель, выдавая какие-то взрывы, гулкие удары и взвизги. Я слушал, а точнее, мирился с тем, что мне бьет по барабанным перепонкам, как вдруг шум резко оборвался. Потягивая свое виски, я ждал полуогорченно, когда будет поставлена новая пластинка. Какая тишина после рева и грохота; абсолютная тишина, если быть точным. И это не просто странно, это невозможно. Нет такой гостиницы, где тишина длится больше двух-трех секунд, за исключением четырех-пяти ночных часов – между тем моментом, когда отходит ко сну последний постоялец, и когда горничные начинают утреннюю приборку.

Я подошел к двери и открыл ее; не слышалось ни звука. А когда повернулся, то заметил, что комната выглядит как-то иначе; по крайней мере, что-то изменилось с тех пор, как я вошел в нее пять минут назад. Стало темнее. Но как такое могло случиться? Яркий, как прежде, солнечный свет лился внутрь через боковое окно. А во втором окне потемнело. Между шторами и по краям вообще не проглядывало никакого света. Такое тоже невозможно. Чувствуя пока что только сильное недоумение, я торопливо подошел к шторам и раздвинул их.

Снаружи стояла ночь, абсолютно черной показалась она сначала, как будто я открыл глаза на глубине в сотни саженей, у самого морского дна. Потом я увидел, что на самом деле темнота не настолько уж кромешная: луна, на три четверти полная, висела низко в небе и не было, по существу, никаких облаков. Горизонт и окрестности выглядели так, как в любую другую ночь, за исключением того, что куда-то подевался хвойный лесок, он больше не вырисовывался над линией холмов. На месте привычных глазу лугов и пастбищ теперь виднелись небольшие поля с посевами.