Те несколько драгоценных лет в начале девяностых и были единственным временем, когда в «Си Бриз» собирались все три дочери. Всего три года… Но какие волшебные летние каникулы они проводили вместе! Потом начались подростковые годы. Когда Доре исполнилось семнадцать, она больше не захотела тратить драгоценные каникулы на маленьких сестер. Карсон и Харпер остались вдвоем. Карсон стала связующим звеном между всеми девочками. Средний ребенок, который проводил лето вдвоем с каждой из сестер.

Мамма приложила руку ко лбу. Все годы смешались у нее в голове, как возраст девочек, когда те играли вместе. Калейдоскоп воспоминаний. Когда-то между ее внучками существовала особая связь. Мариетту беспокоило, что теперь они стали почти чужими. Мамма не терпела термина «сводные сестры». Они были сестрами, одной кровью. Эти девочки были ее единственными кровными родственниками.

Исполнившись решимости, Мариетта повернулась к бархатным мешочкам. Один за другим разложила она жемчужные ожерелья по бледно-розовому льняному покрывалу. Три ожерелья сияли в дневном свете, бьющем из больших окон. Пристально разглядывая сияющие жемчужины, она невольно поднесла руку к шее. Когда-то каждое из ожерелий подчеркивало ее стройность и длину – в те времена шея была гордостью Мариетты, а не вызывала смущение, как теперь. Каждое ожерелье – из натурального жемчуга высокого качества. Не то что современные пресноводные жемчужинки, скорее аксессуары, чем настоящие драгоценности. Во времена ее молодости жемчуг был редкостью, одним из самых дорогих женских украшений.

Существовала традиция дарить молодым девушкам скромное классическое жемчужное колье на шестнадцатый день рождения или первый выход в свет. Мариетта подняла первое ожерелье. Жемчужное колье из трех ниток, с эффектной застежкой, украшенной рубином и бриллиантом. Родители подарили его Мариетте перед балом дебютанток святой Цецилии. Ее отец любил экстравагантность, а это был, несомненно, экстравагантный выбор – среди принцесс в белых платьях с простыми нитками жемчуга на шее Мариетта чувствовала себя королевой.

Она рассмотрела жемчужины на своей ладони, раздумывая, кому отдать ожерелье.

– Это для Харпер, – объявила она.

– Тихони, – прокомментировала Люсиль.

– Не такая уж она и тихая, просто сдержанная, – возразила Мариетта. – Думаю, это английская кровь.

– По мне, так разницы нет, – заявила Люсиль. – Она была как мышка, правда? Вечно сидела, уткнувшись в книгу. И легко пугалась. Но боже, до чего она была прелестна! – Люсиль задумчиво поджала губы, а потом покачала головой. – По-моему, для такой хрупкой особы, как она, это ожерелье слишком броское.

– В этом-то весь смысл. Оно ее оттенит. И будет ей вполне под стать, – добавила она, вспомнив гордую осанку Харпер. – Понимаешь, Харпер ближе всего к тому возрасту, в котором была я, когда получила эти жемчуга. И я думаю, они подойдут к ее кремовой коже.

– Кремовой? – Грудь Люсиль затряслась от тихого смеха. – Харпер – самая белая девочка, что я видела.

Мариетта улыбнулась – в этом была доля правды. Кожа Харпер никогда не загорала на солнце, только сгорала – и не важно, сколько она наносила лосьона.

– У нее светлая английская кожа, как у матери, Джорджины Джеймс, – сказала Мариетта, фыркнув от неприязни при воспоминании о хорошо одетой женщине, которая при последнем разговоре обошлась с ней крайне пренебрежительно. – Могу поклясться, она накладывает макияж лопатой. Да она похожа на труп! И еще говорит о своей королевской крови, – усмехнулась Мариетта. – В этих жилах нет ни капли голубой крови.