– И не нужно, – сказала Зима. – Это Расклятье.

– Что?

– Отмена всему, парень. Я отменяю все. Разрушаю. Вот я кто на деле. В этих нитях заключается сила, способная отменить действие любого заклятья. Просто приложи ткань к тому, что нужно отменить. Распусти нити, и все так и будет.

Мгновение я смотрел на клочок ткани.

– Любое   заклятие? – тихо переспросил я. – Любое преобразование?

– Любое.

У меня задрожали руки.

– Вы хотите сказать… Я могу использовать это, чтобы справиться с тем, что сделали с Сьюзен вампиры? Просто взять и отменить? Снова сделать ее смертной?

– Можешь, Эмиссар, – в голосе Матери Зимы зазвучало какое‑то сухое, холодное любопытство.

Я сглотнул слюну и встал, комкая в руке ткань. Осторожно, чтобы не распустить ненароком, я сунул ее в карман.

– Это что, подарок?

– Нет, – прошептала Зима. – Но необходимость.

– И что мне положено с этим делать?

Мать Лето покачала головой.

– Это твое теперь, тебе и решать. Мы и так исчерпали все свои возможности реагировать на происходящее. Остальное в твоих руках.

– И поспеши, – прошептала Зима.

Мать Лето согласно кивнула.

– Времени не осталось. Будь скор и мудр, смертное дитя. Ступай с нашим благословением.

Зима зябко убрала свои хрупкие руки в рукава халата.

– Не подведи, парень.

– Блин‑тарарам, вот только давления не надо, – буркнул я себе под нос. Я коротко поклонился обеим по очереди и повернулся к двери. Уже переступая через порог, я спохватился.

– Да, кстати. Простите, если мы подпалили немного вашего единорога по дороге сюда.

Я оглянулся и увидел, что Мать Лето выгнула бровь. Чепец Зимы тоже пошевелился, и я увидел желтые зубы.

– Какого единорога? – послышался ее шепот.

Дверь закрылась – снова сама собой. Мгновение я тупо смотрел на деревянную поверхность.

– Чертовы гребаные фэйерские штучки, – буркнул я наконец, повернулся и двинулся обратно тем же путем, которым пришел сюда. Расклятье холодило бедро сквозь ткань кармана и угрожало здорово заморозить меня, если останется там слишком долго.

Мысль о Расклятье заставила меня ускорить шаг; возбуждение клокотало во мне. Если то, что сказали мне Матери, правда, я смогу использовать эту штуку, чтобы помочь Сьюзен – чем не божественное вмешательство. Все, что мне необходимо было сделать – это завершить это дело, а потом никто не мешал бы мне найти ее.

Ну, конечно, мрачно подумал я, завершение этого дела, весьма вероятно, угробит меня. Матери помогли мне сообразить многое, а также снабдили полезной магической штуковиной, но, черт возьми, не подкинули ни одной завалящей мысли, как все это разгребать – и, как дошло до меня только что, никто из них ведь не сказал ясно и недвусмысленно: «Это сделала Аврора». Я знал, что они говорили мне правду, и их заявления привели меня к такому заключению – но что из этого диктовалось этим загадочным запретом на прямое вмешательство, а что – очередными фэйерскими штучками?

– Будь скор, – прохрипел я, стараясь подражать голосу Зимы. – Мы исчерпали свои возможности, – буркнул я, изображая Лето. Я ускорил шаг и нахмурился, пытаясь понять, что означали последние слова Зимы. Она произнесла их почти ехидно, словно это давало ей то, чего она иначе не смогла бы.

Какого единорога?

Я обмозговал этот вопрос. Если это, действительно, было сказано всерьез, а не так, вскользь, это должно было что‑то означать.

Я нахмурился еще сильнее. Это означало, что маленькую хибару никто не охранял.