Ясновидение ясновидением, но их уравнивала простота положения. Получалось, как при обвале, застигшем альпиниста на узкой горной тропинке. Пусть ты знаешь, что там, наверху, уже потекли камешки. Деваться-то все равно некуда.

    Нельзя было высовываться над краем сугроба, однако уже немели пальцы ног. Физик вспомнил читанное в русской книге - замерзая, сибиряки оттирали себя снегом. Он осторожно подтянул правую ногу, взялся было за шнурок на ботинке. Черта с два! - узел развязать оказалось тоже невмочь. Пальцы рук не слушались. Вот такая она и есть, Россия, - сам климат делает людей крепкими. Каждый должен быть как камень, иначе пропадешь.

    Стал снимать перчатку. Закусил зубами палец, повторив, не зная об этом, обычный русский мальчишеский зимний жест, и вдруг очень ясно услышал: «Как будто нет времени».

    Тотчас бандит с усиками, складными автоматическими ружьями, трубкой в виде головы буйвола и прочим набором банальностей, снежный сугроб - все откатилось в сторону. Будто прямо из морозного звездного неба это донеслось, из глубины космоса - отзвуком какой-то борьбы, о помощи криком.

    Йен Абрахамс замер, стараясь найти, почувствовать, откуда это идет.

    Минули сутки после высадки, и положение экспедиции стало катастрофическим. В первые несколько часов они попытались взять пробы почвы - этого самого бетона. И не смогли. Просто не удалось отковырнуть кусочек, как ни старались. Никакие инструменты не оставляли даже царапины, и никакие реактивы тоже не действовали. Было похоже на сон, но не тот, хороший, когда летаешь, а дурной, где, несмотря на опасность, не поднимаются руки. Только и сделали, что сфотографировали повторяющийся тисненый узор. Однако все понимали: «Лютецию» послали не за тем, чтоб, вернувшись, экипаж сообщил в двух словах: «Синее небо, белесая почва». Решили, что надо пройти на вездеходе хотя бы километров двести. Может быть, там, за горизонтом, пусть маленькое, незаметное, но все же есть что-то.

    Астрофизика капитан оставил на корабле. Спустили с помощью лебедки танкетку - она называлась «Жук». Фелисьен с Альбером поехали, ориентируясь по гирокомпасу.

    Бетонная гладкая равнина лежала вокруг. Когда громада ракеты скрылась за горизонтом, опять стало непонятно, двигаются ли. Спидометр показывал 50 км/час, лязгали гусеницы, содрогался корпус машины, но не было уверенности, что они не трясутся просто на месте.

    Оставили позади 70 км, 100… Дальше сделалось как-то невмоготу. Карне оставил танкетку, они вылезли, осмотрелись. Тишина была такая, что слышалось собственное шуршащее дыхание. Временами казалось, будто они стоят а комнате, где белесый пол плавно загибается кругом кверху, переходя на каком-то уровне в синие стены.

    Карне предложил отойти от «Жука», просто чтоб была перспектива. Пошли вперед. Примерно через километр Альбер, более зоркий, воскликнул:

    -  Смотри! Видишь?

    Впереди у горизонта темнело пятнышко. Слава богу, хоть что-то! Они быстро прошли еще километра полтора, и Альбер вдруг остановился. Губы у него побледнели. То, к чему они приближались, было танкеткой.

    Подошли к ней. Альбер рассеянно похлопал ладонью гусеницу.

    -  Слушай, ведь не может быть, чтоб мы шли по кругу. Мы шли по прямой.

    -  Веселые номера, - Фелисьен закусил губу. - Знаешь, давай сделаем так. Я буду уходить, а ты следи за мной. Буду идти точно по прямой. По компасу… Или ты иди.

    Альбер пошагал, часто оглядываясь. Фелисьен с танкеткой делались асе меньше. Затем в какой-то момент впереди точно по его курсу появилось пятнышко.