Но капитан сам как-то странно смотрел на товарища.

    -  Слушай.

    -  Ну?

    -  Как будто бы у тебя этот карман на куртке был с левой стороны.

    -  И что?.. Он и есть с левой.

    -  Как? Ведь это же у тебя правая рука.

    -  Которая?.. Почему? Это у меня левая.

    -  Ну что ты!

    -  Естественно, левая. Тут у меня сердце - я его слышу… А вот у тебя…

    -  Что у меня?

    -  Ладно. Ничего. Давай спать, а то вообще тронемся.

    Пока засыпали под палящим солнцем, накрыв головы куртками, пилот подумал, что он одно время не любил Счастливчика Карне. В школе космонавтов. Уж слишком гордо тот держался. За ужином скажешь: «Передать тебе сыру?» Он посмотрит: «Сыр?.. Вечером?» И кажешься себе олухом, не знающим очевидных вещей. Или спросишь; «Читал „Стамбульский экспресс“ Грэма Грина?» И опять: «Грина?.. Кто теперь читает Грина?» Но затем Альбер понял, что у Карне это было просто потому, что его считали выскочкой. Прорывшимся в космонавты из-за знаменитого отца. И он клин клином вышибал. После-то они сдружились… А вот теперь умирать вместе.

    7

    Север ГАНСОВСКИЙ

    Проснулись через четыре часа, как привыкли за время полета. Оба были уже ослабевшими. Оставили на земле фотоаппарат, пошли и через час пришли к нему. Снова оставили и пришли через полчаса. Потом через пятнадцать минут - просто он исчезал сзади и появлялся впереди. Тогда подняли его, чтоб не мучить себя этой неразрешимостью. Было впечатление, что кто-то из них вывернулся наоборот. Во всяком случае, когда стояли друг против друга, получалось, что левая против левой. Но было непонятно, кто именно вывернулся.

    Брели, поддерживая друг друга.

    Только одинаковое белесое и синее было кругом. А танкетка и «Лютеция» совсем исчезли…

    Грянул новый выстрел, Йен Абрахамс даже не услышал его.

    Северное зимнее небо стояло над физиком, и он видел - не там, в черноте среди звезд, а просто так в сознании - какую-то странную сферу. Стеклянная прозрачная масса, вся пронизанная десятками, сотнями тоннелей с прозрачными стенками. В дальнем краю ее две точки медленно двигались, а рядом, за стенкой, была третья, неподвижная, побольше. Они все были в этой прозрачности, в этой массе, как соринки в янтаре. Не понимая, отчего это так, Йен чувствовал, что самое важное для него сейчас на его собственная судьба, а вот это - доберутся ли две маленькие точки до третьей.

    Абрахамс следил за точками. Вот они хорошо свернули, вот им нужно сделать еще поворот… Вдруг стало тепло, мороз как бы потерял власть над ним. Физик ощущал, что никак не может повлиять на движение точек. Ему лишь хотелось, чтоб те две нашли третью.

    Точки остановились, опять двинулись.

    И в этот момент снега и небо вспыхнули, раскололись, виденье исчезло. Звук выстрела, оглушающе громкий, дошел до него, физику показалось, будто он летит вверх. Он уже не чувствовал своего тела, но поднимался стремительно, увидел на миг необъятную панораму расширяющейся вселенной, разбегающиеся галактики, светила, планеты вокруг нее, ниточки межзвездных трасс, по которым неслись корабли.

    И понял, что это его последняя в жизни мысль.

    -  Заира Алиевна ждет вас.

    Секретарь матери, очень модная в бразильской шерстяной кофточке, повела его к лифту, он едва успевал кивать знакомым.