— Так, тебе нужно что-нибудь поесть. Я только что испекла белый хлеб.

Устроившись на стуле, на котором Герт сидел по вечерам, Гитте разливала кофе по чашкам.

— Ты должна понять, — сказала она с нажимом, — что он испугался. Пришлось вызвать полицию и скорую, его допрашивали точно преступника.

— Да, мне это известно. Но словно всё произошло с кем-то, кого я совсем не знаю, если понимаешь, о чем я.

— Да, но ты упустила подходящий момент. И он пришел ко мне, хотя я, как многое другое, только замена тебе. Сказал, что всё это из желания тебе отомстить.

— Но что я ему такого сделала?

Лизе помешала кофе, и перед ней возникло скрытное, загадочное лицо Ханне. Проходя мимо нее — они давно избегали прикосновений, — она чувствовала запахи теплого молока и мокрых резиновых сапог из своего детства и знала, преисполняясь мрачной виной, что ноздри Ханне наполнены совсем другими запахами, и Лизе их не уловить: в ее материнском носу слишком много собственных воспоминаний. Лицо Ханне дрогнуло и унеслось в ужасное небытие между лицом, оставленным вчера, и лицом, которое придется надеть завтра. Учитывая всё это, нет ничего удивительного, что у Герта по вечерам, пока он занят другими вещами, появляются уши животного. Такое нередко случается, когда, например, собака смотрит глазами на близкого человека. В подобных случаях нужно тактично прикинуться, что ничего не случилось, и снять все зеркала в доме, пока недоразумение не будет исправлено. Если привлекать внимание окружающих к таким упущениям и небрежности, рискуешь обнажить их уязвимость и навлечь на себя гнев — с тем же успехом можно при всех сообщить мужчине в смокинге, что он забыл застегнуть штаны.

— Ничего, — сказала Гитте, — ничего ты ему не сделала. Это как у Стриндберга. Они ненавидят друг друга без всяких причин, все его персонажи.

— Потому что они остаются вместе, хотя любовь прошла, — нашлась с ответом Лизе, наводя Гитте на знакомый, безопасный след. — Нельзя любить одного-единственного человека, позабыв обо всех остальных.

— Именно так, — подтвердила Гитте удовлетворенно. — Только любовь к ближнему, всё остальное антиобщественно. Поэтому мне совсем не жаль Грете. Это эгоистичный поступок.

Она раздула ноздри, словно у нее был заложен нос. Лизе, изнуренная, почувствовала, что на этот раз опасность миновала.

— Похоже, в народной школе тебя научили кое-чему хорошему, — произнесла она с болезненной благодарностью.

— Похоже, так.

Гитте поднялась и принялась собирать посуду на поднос.

— Семья вымерла. Мы больше не хотим ни жениться, ни производить на свет детей. Но если уж это делать, как ты и Герт, нужно оставаться вместе. В разводе нет смысла. Тебе стоило впустить его прошлой ночью. Было бы разумно с твоей стороны.

Последние слова она выдохнула, уже надавливая локтем на дверную ручку.

Лизе поднялась с постели и открыла дверь в свой кабинет. Глубоко вздохнув, уставилась на печатную машинку — та, вся в пыли, нетронутая, осуждающе развалилась на столе, который был в том тягостном порядке, какой возникает, когда никто за ним не работает. На столе лежала аккуратная стопка экземпляров «Извращенца», за которого ее удостоили награды. Книга о преступлениях на сексуальной почве. Под подозрение попадает жалкий холостяк: он испытывает страх перед женщинами и приглашает на лимонад и печенье маленьких девочек, живущих в его квартале, к себе в полуподвальный магазин. Убийцей же оказывается следователь, который проявляет особое рвение, пытаясь раскрыть преступление. Концовка удивила даже ее саму.