Ханне врывалась в ее сознание и уносилась из него, словно рассветный луч в темной комнате. Первый ребенок, чудо, девочка. Все свои книги она писала именно для Ханне: сказки, истории для маленьких детей, рассказы о мире детских девичьих фантазий. Ее ошеломляла идея, что у нее могли родиться мальчики. Это разочаровывало, но она вполне смирилась. Как считала Гитте, оба — Могенс и Сёрен — знали, что Лизе хотела девочек. Гитте окружала мальчиков любовью, которой Лизе их обделила. Гитте уверяла, что Лизе, конечно, тоже их любит, но Ханне она любит сильнее.

Она взяла одну из книг. Обложка яркая, кричащая. Гитте читала ее еще в народной школе. Вся их ЛСД-шайка с ума сходила по этой книге. Для них она стала бунтом против авторитетов, оружием в борьбе против власть имущих и конформизма. Гитте увидела объявление Лизе о поиске горничной и уцепилась за нее, как утопающий за соломинку. Она хотела избавиться от своего пристрастия, понимая, к чему оно ведет. Хотела стать здоровой, независимой и служить художнице: только в искусстве можно быть по-настоящему свободным и возвыситься над смертоносной силой, породившей все беды мира.

Она села за письменный стол в скромной хлопковой ночной рубашке, под босыми ступнями — холодный паркет. Наедине с Ханне она не оставалась уже давно. И не знала, что этому мешало. Конечно, нелегко остаться наедине с кем-то в квартире, где живут шесть человек.

— Мне страшно, — отчетливо прошептала она. Зачем он рассказал Гитте о самоубийстве? Что там надвигается день ото дня, неизбежное как время? Она представила себе большие волосатые уши Герта — о таком никому не расскажешь. Перед ней появилась мертвая женщина. Сколько таблеток понадобилось бы, пятьдесят или сто? Гитте их забрала. Но ей всё равно каждый вечер придется давать Лизе по две — без них не заснуть. Гитте всем давала что-то, без чего они никак не могли обойтись. С Гертом она спала, с Могенсом тоже спала, Сёрена угощала десертами со взбитыми сливками, но что же она давала Ханне? Девочка относилась к ней со своеобразной бдительной осторожностью, причин которой Лизе не могла разгадать.

Она собралась с силами и направилась в ванную. Теплая вода нежно ласкала ее. Доносился голос Герта, звавший Гитте. Он просил подать кофе: к десяти ему нужно отправляться в министерство. Неужели вчера вечером он на самом деле хотел с ней переспать? Но это казалось столь же невозможным, как если бы их разделял океан. Гитте считала, что все мужчины в той или иной степени извращенцы. В средней школе за полгода в ее постели побывало сорок девять парней, и среди них никого нормального. Один мог только в резиновых сапогах. Другому нравилось с силой хлестать ее по лицу. Герта нужно было щипать за соски — все десять лет замужества Лизе об этом и не подозревала. Если пустить в ход ногти, он приходит в дикий экстаз — наставляла Гитте.

В водопроводной трубе, проходившей вдоль края ванны, зашумело. Этажом выше кто-то купался. Гитте почти никогда не принимала ванну. Под подбородком у нее залегла темная полоска, потому что она водила мочалкой только по лицу. Грязь была частью ее жизненной философии. Не надо забывать, настаивала она, что пенициллин делают из плесени.

В трубах продолжало шуметь, и неожиданно зазвенел ликующий смех. Она ополоснула подмышки от мыла и уставилась на ржавую трубу, заканчивающуюся у решетки для слива в полу.