Решив, что можно обойтись и грамоткой, царь повеселел и принялся за еду, успевшую изрядно остыть…

Народ гулял вскладчину, не покушаясь на припасы архиепископа (да и не было припасов – ляхи вылакали!), но в обиде никто не остался. Всей Вологдой загодя наварили пива, а уж закусить – чего Бог послал! Но пировали до самого утра – и ничего не сожгли, и никого не убили. Подрались, конечно же, зубы повышибали, носы расквасили. Но как же без этого? Венчание на престол – та же свадьба, а что за свадьба да без драки?!

Поздним вечером (если не ночью) царь и царица наконец-то остались одни. Мария, раздевшись до рубахи, присев на краешек сундука, расчесывала длинные черные волосы. Сам Даниил Иванович, скинув праздничный кафтан, откинулся на постели, но поняв, что слипаются глаза, вскочил. Больше всего на свете царь хотел спать и очень боялся заснуть. А нужно еще кое-что сделать. Бумаги посмотреть, с Костромитиновым поговорить. Пересиливая себя, Даниил Иванович встал, потер усталое лицо. Вспомнив кое-что, улыбнулся.

– Машка, а ты пистоль-то зачем взяла? – поинтересовался царь. – У нас тут стрельцы да дворяне под боком, не одна сотня, а ты с пистолем.

– Да по привычке, – нимало не смутившись, ответила жена. – Я с того раза, как мы с боярами из Москвы уходили, а потом в Кириллов монастырь обоз вела, с оружием не расставалась. Мушкет хотела взять, но сунуть некуда было.

– Отвыкать надо, – убежденно сказал Мезецкий. – Не дело это, если государыня Всея Руси с пистолем ходит. На то, чтобы тебя защищать, люди есть верные.

– Эх, Данила Иваныч, – покачал головой Мария. – Я уже нынче не знаю, кому верить можно. Тебе – можно, Машке, ну да еще отцу Матфею. Может, еще Леонтий Силыч не продаст и не предаст. А про остальных и не знаю. А ты как думаешь?

– А я, матушка-царица, по-другому мыслю, – задумчиво изрек царственный супруг. – Уж лучше я предателю поверю, чем верного человека во лжи заподозрю. Батька мой, Царствие ему Небесное, про покойного Ивана Васильича, царя нашего, так говорил – вот, мол, всем бы царям царь, но коли к людям у него веры нет, так и люди ему не верили. Отсюда все беды его. Того во лжи заподозрит, этого – в измене, вот и пошло-поехало. Помню, царь Василий Шуйский спрашивает чего-нить, а сам глазами так и буравит – где, мол, корысть твоя, да в чем ты меня, государя, обмануть хочешь? Тьфу, вспомнить противно! Из-за неверия и Смута на Руси началась. Тут ложь, здесь обман. Нельзя так…

– Господи, какой ты у меня!.. – восхищенно сказала царица. – Эти бы слова да услышал кто – не поверил бы.

– Ну, а кому я их говорить-то стану? – улыбнулся Даниил Иванович, подсаживаясь поближе к жене и беря ее за руку. – Только тебе и могу сказать… Да и то… – хмыкнул царь. – Тебе вот сказал – лучше предателю поверю, а сегодня, когда Пав-луху этого увидел, мысль была – кликнуть Гриню, чтобы мужика скрутили, в холодную заперли, а завтра можно и повесить. Как же – разбойник, на самого государя руку поднял. Ну, не сам лично, – поправился царь и, наморщившись, потер вдруг заболевший бок, напомнивший о сломанных ребрах. – Но и он там был. Я в него пистоль разрядил, да пуля отскочила.

– А я бы застрелила, – призналась царица. – Как подумала, что он моего супруга калечил, чуть не стрельнула. Хорошо, что ты руку остановил. А мужик храбрый, – признала царица. – Вон как стоял, словно не простой мужик, а столбовой дворянин.