– Эй, церепане! – позвал Леонтий крестьян, передразнивая говорок жителей Череповеси.

– Це надоть, боярин? – подскочил к нему бойкий мужичок.

– Хворост сухой несите и бересту. С каждого – по три вязанки. Ляхов ваших жечь будем, а бревна сырые!

– Панов жечь?! – обрадовался мужик. – Ну, тогда мигом. Давно пора им красного петуха пустить…

Мезецкий и Костромитинов вернулись к стрельцам, стоявшим под прикрытием деревьев. Время от времени кто-нибудь палил по окнам крепости, не ведая, попал или нет. Появились и первые потери – пожилой стрелец, яростно матерясь, перевязывал голову товарища. Чуть в стороне, где кучковались боевые холопы, Гриня отпаивал водкой рыжего Федьку.

– Что с ним? – с беспокойством спросил князь, подходя к своим людям.

– Ниче, до свадьбы заживет, – беспечно отозвался Гриня, отбирая у товарища фляжку: – Хватит пока!

Рыжему опять досталось. Около Луковца, где отряд попал в лапы разбойников, Федька получил кистенем вдоль хребта (ладно, что не по голове!) и почти две седмицы отлеживался в келии. Сейчас другая напасть – в руках разорвался ствол пищали. Хорошо, что легко отделался, – опалило половину бороды и обожгло лицо, а могло и насмерть убить!

– Данила Иваныч, когда на штурм-то пойдем? – нетерпеливо поинтересовался Гриня. – Тут ведь ляхов-то энтих можно неделю выцеливать… Давай, княже, я петарду какую-нить сделаю. Делов-то на полчаса! Порох есть, горшок найдем. Мужики огнем прикроют, а я подбегу, да быстренько и всобачу! Высадим им ворота к е…й матери! А, князь-батюшка?

– Погоди, Гриня, не гоношись, – успокоил его князь. – Щас мужики хворост принесут, подпалим ляхам усишки.

– Хворост – это хорошо! – обрадовался Гриня, сразу уловивший суть дела. – Жечь будем или выкуривать?

– А кой хрен разница? Тебе ляхи пленные нужны? Во-во, мне они тоже до одного места…

Растянувшись цепочкой как муравьи, на холм стали взбираться мужики с вязанками хвороста и берестой. И уже скоро дым начал застилать новые бревна.

– Ферфлюхт русиш! Швайн русиш! – донеслось сверху. Задрав головы и придерживая шапки, чтобы не свалились, стрельцы увидели на крыше рядом с пушкой человека, одетого в немецкое платье и грозящего им кулаком. – Русиш хунд! Курвинзон! – надрывался немец.

– Сам ты собака и б…дий сын! – обиделся десятник Еропкин, понимавший по-немецки. Вскинув мушкет, Никита прицелился, но стрелять не стал. Опустив ствол, плюнул: – Так он же пьяный, сволочь…

Немец, бодро пройдя до самого края крыши, ухнул башкой вниз…

– Даниил Иванович, гляди-ка, – тронул Гриня воеводу за рукав. – Ляхи белой тряпкой машут, сдаваться хотят.

– Пущай сдаются. Леонтий Силыч, скажи, чтобы наши не стреляли, – приказал князь.

– Данила Иванович, ты уж прости за вопрос дурацкий – сам же сказал, что пленные нам на хрен не нужны. Чего вдруг? – удивился Гриня.

Костромитинов нехорошо посмотрел на холопа, осмелившегося задавать вопрос воеводе, но смолчал. Мезецкий, который в другое время дал бы Грине в ухо, на сей раз решил ответить:

– Мужики баяли, что пан Казимир лет пять назад монахов на этом месте сжег. Могилка ихняя где-то под башней осталась. Вначале думал – око за око, зуб за зуб. Спалить всю эту банду, как скот, что от ящура околел, а щас как холодной водой окатило – это что ж, будут в одной могиле лежать и мученики, и убийцы? Пусть сдаются. Сдадутся, судить их станем!

Пленных набралось немного – десятка два.