– Вот и хорошо, – обрадовался холоп. – А то с колом маеты много…

Гриня, сняв с пояса флягу с водкой, протянул ее Брюкману, и тот, жадно ухватив посудину, приник к горлышку, как теленок к вымени, и зачмокал…

– О, зер гут! – блаженно проговорил Брюкман, оторвавшись от выпивки. – Данке шен, камрат.

– Ну, хер немецкий, коли башку поправил, отдавай обратно. Щас я тебя расстреливать поведу…

– Разтреливать? – переспросил немец, а потом расплылся в улыбке: – Разтреливать – есть хорошо, зер гут! Лучше быть разтрелян, как зольдат, чем быть повешан, как разбойник! Данке шен!

Герр Брюкман, не очень твердой, но целеустремленной походкой пошел вперед. Отойдя шагов пять, обернулся:

– Куда идти, герр капитан? Где меня будут разтрелять?

– Ну, ты вперед иди, что ли… – сказал Гриня с уважением.

– Эй, Гриня, – выкрикнул один из стрельцов, подбегая к холопу и протягивая тому баклажку: – Как дойдете, дай мужику еще выпить… Пусть хоть и немец, а человек!

Немец, подтянувшись, стал выше и стройнее и зашагал, бодро запев песню:

Сидевшие на земле пленники мрачно подхватили:

Мезецкий, провожая взглядом спины стрельцов и Брюкмана, вдруг крикнул:

– Гриня, постой-ка! Брюкман, ко мне служить пойдешь?

– Нихт, герр воевода! – покачал головой немец. – Зольдат я завсем плехой зтал. Лучше – разтреляйт…

– Ну, как знаешь, – пожал плечами Мезецкий и кивнул Грине – уводи, мол…

– Князь-батюшка, дозволь слово молвить… – попросил вдруг Ивашка Милютин, а когда Мезецкий кивнул, вдруг заговорил серьезно и обстоятельно, превращаясь из хитрована и балагура в умудренного жизненным опытом крестьянина: – Князь-батюшка, ты никак пожалеть их хочешь, к себе на службу взять?

– Ишь, догадливый, – хмыкнул князь. А ведь угадал мужичок. Была у него такая мысль – атамана повесить, а остальных взять к себе. Все-таки двадцать душ. – Нельзя их прощать! Да и суды судить – токмо время терять. Тута цто ляхи, цто русские – все виноваты, все одним миром мазаны. И грабили, и убивали, и баб-девок сильничали. Ты, князь, отдал бы их нам. Ну, коли не всех – так хоть пана Казимира отдай. У него на руках крови людской – цто у ката. За копеецку целыми семьями убивал, никого не жалел.

– Если я тебе ляхов отдам, что с ними делать-то будете? – поинтересовался князь.

– А цто делать? – хитренько улыбнулся Ивашка. – Цто попрежь делали – подкоренивали.

– И многих подкоренили?

– Врать не буду, но с дюжину – тоцно, – почесал мужик затылок. – В последний раз цетверых поймали, когда пан охоту затеял…

– Ивашка, поп в селе есть? – спросил князь.

– Ну, откуда ему взяться-то? Мы ж в монастырскую церкву ходили. Паны, они кажий раз обитель грабили да сжигали, мнихов живьем жгли. Пан Казимир последнего инока в прошлом годе утопить велел…

– Ясно, – кивнул Мезецкий, поняв, что на службу пленных он брать не будет: – Значит, придется без исповеди да причастия… Леонтий, вяжите татей, да сразу и вешайте. Чего канитель-то разводить?

Пленных поднимали с земли, связывали руки и вешали. Те отнеслись ко всему происходящему покорно, даже равнодушно. Даниил Иванович удивился – а чего ж сдаваться-то было? Умерли бы как люди – в бою…

– С этим-то что? – пнул Костромитинов в зад бывшего властителя Череповеси, делавшего вид, что до сих пор не пришел в себя.