После молитвы разместились соответственно чинам и званиям – спереди, на скамейках с перекидными спинками, – духовные особы и знатные люди из числа воевод, столбовых дворян и детей боярских. (Князь Одоевский и Михайло Нагой потребовали было особых мест, но, пристыженные настоятелем, утихли.) За ними, на простых лавках, – купечество и «черные» крестьяне.

Мезецкий и игумен Кирилло-Белозерского монастыря сидели в креслицах, лицом к выборщикам. Сбоку, за высоким аналоем, пристроился инок, которому было велено записывать все, что будет происходить, и то, о чем будет сказано.

Данила Иванович полночи не спал – сочинял в уме речь. Теперь, как до дела дошло, позабыл все слова. Тушуясь, князь встал, снял шапку и поклонился:

– Не буду я долго говорить. Нет нынче царя на Руси, а без царя и порядка нет. Кого на царство избирать будем?

Народ помалкивал. Сидели, переглядываясь в ожидании, кто начнет первым.

– Так и будем бороды жевать? – не выдержал князь.

– А что говорить-то, князь Данила? – поднял глаза отец Гервасий, настоятель Спасо-Каменного монастыря. – Опасаемся мы – можем ли за весь русский народ говорить? Нас тут собралось-то всего ничего… Я гляжу, от Думы боярской никого нет.

– Мало бояр на Руси осталось. Мстиславского, князя Федора, в нонешнем январе зарубили, Воротынского разбойники на самой Москве зарезали. Шереметева с Романовым ляхи под самой Троице-Сергиевой лаврой убили, Голицыны братья – в плену польском. А остальные, бояре да окольничие, – кого на свете нет, а кто жив, навроде Мосальского да Салтыковых, – теперь королю Сигизмунду служат. А боярская дума – не дума теперь, а сеймик.

– Ну ладно, бояр нету, – встал воевода Истомин. – Так к нам даже от Троице-Сергиевой лавры и от Соловецкой обители никого не явилось!

– Ты, Лев Глебыч, неправильно речешь. Есть тут и от обители Троицкой, и от Соловецкого монастыря, – раздался усталый голос, и взгляды присутствующих остановились на дряхлом старце в видавшей виды рясе и кое-как зашитом клобуке, из-под которого выбивались седые пряди.

– Чей-то неправильно? – удивился воевода. – А ты сам-то кто будешь, инок? Откуда меня по отечеству знаешь? Опаньки. Да никак, сам старец Авраамий!

– Аз есмь смиренный Авраамий, – склонил голову Палицын. – Был келарем Троицы, а ныне прибрел к вам из обители Соловецкой, от старцев тамошних. Стало быть, два голоса у меня – от Лавры и от Соловков! А еще поморы, да стрельцы колмогорские и каргопольские поручили мне за себя в выборах быть. Считай, все Поморье тут.

– Отче Авраамий, – поклонился до земли воевода. – Не чаял, что жив ты…

– Иди сюда, отче, – позвал Даниила Иванович, обрадованный появлением старца.

– Да я уж тут как-нибудь, – улыбнулся старец. – Пригрелся, место себе обмял. Коли засну, не так стыдно будет.

– Что же ты, брат, ко мне-то вначале не зашел? – с обидой спросил настоятель Кирилло-Белозерского монастыря.

– Прости, отче, – повинился Авраамий Палицын. – Только утром пришел. Привратник сказал, что ты службу правишь, так я и мешать не стал, а утреню стоять уже и сил не было. Брат меня в трапезную отвел. Я пришел да задремал малость. Дорога-то дальняя, а мне уж годков-то изрядно. Я-то думал, пока бреду, так царя-то уже и изберут. Хотел государя попросить, чтобы войском помог.

Многие не поняли – не то пошутил келарь, не то взаправду решил, что новый царь в одночасье даст войско, что пойдет да выкинет захватчиков с Беломорья…

– Подожди, отец Авраамий, – подал голос кто-то из черносошных крестьян.