Без оружия князь чувствовал себя голым. Но, опасаясь свар и дрязг, они с отцом настоятелем решили, что оружие в обители будет только у караульных.

Кое-кто отнесся с пониманием. Местные воеводы – Фома Подщипаев из Устюжны да Григорий Образцов из Белоозера – сдали сабли и ножи сразу же. Но были и другие, которые последние десять лет даже в баню ходили с оружием, и расстаться с клинком для них было все равно, что расстаться с жизнью.

– Ты кто таков, чтобы воеводу сабли лишать, а? – напирал на Никиту мощный мужчина в колонтаре и при турецкой кривой сабле. – Я, если хочешь знать, по ночам с саблей сплю, а не с бабой.

– Дома хошь с кем спи. Я человек маленький, – спокойно отвечал Еропкин. – Велено оружие забирать – забираю. Вон самого Мезецкого сабля лежит.

– Че, Мезецкий тоже оружие сдал? – недоверчиво переспросил воевода. Присвистнул и, скинув колонтарь, стал упихивать туда саблю, два пистолета, два поясных и два засапожных кинжала, кистень и короткий мушкет.

– Ладно, грамотку пиши, – потребовал воевода у инока-писца, что уже упарился выписывать расписки. – Сабля заржавеет – шкуру спущу!

– Ты царя побыстрее выбирай, тогда и сабля не заржавеет, – присоветовал Никита.

Воевода Истомин расхохотался и пошел занимать место, а Еропкин, переведя дух, стал беседовать с воеводой из Устюга Михайлом Нагим.

– А мне похрен, что князья тут сабли раскидали! – брюзгливо оттопырил нижнюю губу дядька седьмой жены Ивана Грозного. – Сестрица моя, Евдокия, супругой Владимира Старицкого была. Мы, Нагие, даже к царю при саблях входили!

– Так царя-то еще не выбрали, – пожал плечами Еропкин. – Выберут, так снова к нему при сабле войдешь. А пока – извиняй, боярин…

– Ох, стрелец, ну и хитер же ты! – расхохотался Нагой, а потом выжидательно прищурился: – В сотники стрелецкие ко мне пойдешь?

– Не могу я, боярин, в сотники идти, – развел руками Еропкин. – Коли в стрельцы подамся, за жалованье служить стану, так и поместья лишусь.

– А велико ли поместье-то? – уважительно поинтересовался Нагой.

– Ну, велико не велико, а мне хватает, – уклончиво ответил Никита, не разъясняя, что доходы с поместья под Иван-городом получают свеи…

– Был бы я не в Устюге, взял бы тебя в дети боярские, – хмыкнул воевода. – А у нас, сам знаешь, земли черные, мужики свободные. Погоди-ка, – спохватился Нагой. – Ты ж у Мезецкого в сотниках служишь? А чего мне пулю льешь – в стрельцы, мол, нельзя?

– Так сотник сотнику рознь, – усмехнулся Еропкин.

– Хочешь сказать, что у Мезецкого служить – все равно, что у царя? – недоверчиво протянул воевода и стал снимать саблю. – Ну, что ж тут с тобой делать…

К тому времени, когда последний из выборщиков прошел под сводами надвратной церкви, Никита проклял и службу свою, и Леонтия Силыча, поставившего его начальствовать над караулом. Зато не случилось ни драки, ни свары. Костромитинов знал, кого ставить старшим!

Народу собралось изрядно. От обителей – не меньше семидесяти старцев, в числе коих три архимандрита и десять игуменов, не считая строителей. От черных крестьян собралась едва ли не сотня. От посадского населения выборщики наличествовали. Немало собралось дворянства, с десяток воевод. Но не было ни одного епископа, не говоря уж об архиепископах или митрополитах. Опять же, из людей родовитых, кроме самого Мезецкого да Одоевского с Нагим, Собор не почтили ни Рюриковичи, ни Гедиминовичи.