– С этим-то что? – пнул Костромитинов в зад бывшего властителя Череповеси, делавшего вид, что до сих пор не пришел в себя.

– Пусть его мужики судят, коли им хочется, – сказал князь. – Что там Ивашка-то сказал – подкоренить? Ну, пусть и подкоренивают.

– Спасибочки, князь-батюшка, – удовлетворенно крякнул Ивашка, наседая на ляха сзади. Еще двое, ухватив Казьку за ноги и за руки, принялись опутывать веревками, а потом поволокли куда-то в лесочек…

– Леонтий Силыч! – подозвал князь своего второго воеводу, а когда тот подошел, спросил его шепотом, на ухо: – А что за подкоренивание-то такое?

Костромитинов удивленно посмотрел на князя, но обстоятельно разъяснил:

– Это, Даниил Иваныч, казнь такая. Мужики дерево подкопают, ствол накренят, чтобы корни торчали – ну, как если бы лес корчевать. В яму, что от корней остается, – туда ляха и бухнут, а дерево – обратно на место поставят. Тать порой дня два под корнями сидит. Раньше так только конокрадов казнили, а теперь, вишь, ляхов…

Даниил Иванович покачал головой. Знал бы, что за «подкоренивание» такое, не отдал бы Казимира мужикам – сам бы повесил. Ну, теперь-то что ж – не вертать же их обратно.

Глава десятая

Собор земли русской

– Может, охабень сойдет? Перед кем рядиться-то? – упирался князь, которому не улыбалось цеплять тяжеленную, шитую золотом праздничную ферязь. – Че перед черными-то людьми хвост распушать?

– Нешто они не люди, Данила Иванович? – необычно строго спросила жена. – Ежели бы одни князья да бояре там были, верно – нечего наряжаться. А людям простым уважение выкажешь.

Крыть нечем. Князь вздохнул и покорно подставил руки, чтобы вдеть их в широкую и долгополую безрукавку.

– Красавец писаный! Не будь ты мужем законным, влюбилась бы… – сказала княгинюшка, оглаживая спину мужа и прижимаясь к ней щекой.

– Маш… – растерянно замер князь, заводя руку за спину, пытаясь ухватить супругу. Мария только засмеялась, как серебряный колокольчик, и отстранилась, легонько подтолкнув мужа к выходу…

Выборщики приезжали вторую неделю. Оно и понятно – собрать людей со всей Руси непросто. Но всему на свете есть предел. В грамотках, что рассылали, было указано, что собор начинается на Преображение Господне. Сегодня этот день настал.

Возле монастыря стояли крытые возки, телеги, шатры и палатки. Неподалеку паслись стреноженные кони. Вездесущие торговцы съехались со всего Белозерья и Пошехонья. Торговали калачами и бубликами, сбитнем и квасом и еще всем, что потребно мужикам, которые на многие дни оторваны от дома. Цыгане, уцелевшие в лихие годины (ни голод, ни мороз их не берет!) уже приноровились продавать краденых лошадей. В старопрежние времена их бы давно отправили на правеж, но нынче не препятствовали.

Даниил Иванович приготовился стукнуть в калитку, но она открылась сама.

– Здорово, ратники, – поприветствовал он вытянувшихся стрельцов. – Народу-то много собралось?

– Так рано ж еще. Мнихи службу правят, – доложил Никита Еропкин, назначенный командовать караулом. – Старцы, кого настоятель при обители велел поселить, – они и не уходили никуда. Притопал тут инок, ветхий весь, так его привратник в трапезную отвел.

– Ну, коли первым пришел, так и тут первым буду, – вздохнул князь Мезецкий, снимая перевязь с дедовской саблей и передавая ее Еропкину.

Без оружия князь чувствовал себя голым.