– Об этом у князя Данилы Иваныча спросите. Ежели князь Мезецкий Собор созвал, его слово первое.

– Верно… – зашелестело по рядам.

– Думал, будем мы Михайла сына Федорова, Романова, в цари выкликать, – сообщил князь Мезецкий. – За него дядька родной – боярин Иван Никитыч Романов да свояк – боярин Федор Шереметев поручиться хотели. Ну, а коль они поручиться не могут, так, стало быть, я за него свой голос подаю.

– Вот и ладно, – кивнул Авраамий. – Одно имя названо – Михайло Федорович, сын Романов.

– Как, православные? Будете за Михайла голоса отдавать? – спросил Мезецкий.

– Ты, князь-батюшка погоди, – поднялся с места дородный мужичина, судя по богатой шубе из песца и лисьей шапке – купец. Поклонившись отдельно князю Мезецкому, отдельно всему честному народу, сказал: – Тут ведь обмозговать надобно. Мы ить неделю ехали, неделю ждали. Чего спешить-то? Мы ить энтого Михайлу в глаза не видели. Чего в цари-то его так сразу выкликать? Где сам-то Михайла?

Князь начал сердиться – какой-то купчина о сыне боярском расспрашивать будет? Он уже собрался облаять наглеца, но встрял Авраамий Палицын.

– Не серчай, князь, а прав купец-то… Уж коли ты поручиться решил за Романова-младшего, так скажи, кто он таков да чем известен.

– Верно! Кто такой-то? – зашумел народ.

– Михайло Романов – сын митрополита ростовского, владыки Филарета, что прежде патриархом был, – терпеливо сказал Мезецкий.

– Это как? – округлил глаза купец. – А че ж мы о таком патриархе допрежь не слыхали?

Мезецкий замешкался с ответом, не зная, как половчей объяснить купцу, но опередил игумен Арсений из Борисоглебского монастыря:

– Патриарший клобук Филарет от Тушинского вора получил, когда Святейший Ермоген еще жив был. А как Скопин-Шуйский вора побил, то он сам же от патриаршества и отказался.

– Вот это да… – протянул Широглазов, скривив рожу.

«Спасибо тебе, отец Арсений! Объяснил, называется…» – зашелся от возмущения Даниил Иванович, но смолчал. Прав игумен-то.

– Да че там говорить-то! – выкрикнул воевода Нагой. – Весь род Романовых – проклятый род! Может, племяшку-то моего, царевича Димитрия, по их наущению и убили?

– Михайло Лексаныч, а тебе не Димитрий шапку-то боярскую дал, а? – ехидно поинтересовался князь Одоевский, вологодский воевода. – Ежели царевича по наущению Романовых убили, так кому ж ты кланяться-то ездил?

– Ах ты, сучий выкидыш! – вскипел боярин, хватая за бороду Ивана Одоевского.

Сплетясь в клубок, князь и боярин покатились по полу, награждая друг дружку тумаками.

– Леонтий! – позвал князь Даниил, и в трапезную вбежал Костромитинов в сопровождении трех дюжих монахов. (Еще с вечера Мезецкий отобрал стрельцов покрепче и по совету игумена обрядил их в подрясники…). Расцепив драчунов, усадили их на скамейку.

– Вот что, князь и боярин, – строго сказал Мезецкий. – Коли вы лаять друг друга станете, а тем паче драться – прикажу вас из палаты вывести!

– А я епитимью наложу! – пообещал игумен Матфей и мстительно добавил: – А моей мало – владыке вологодскому грамотку отпишу.

Одоевский и Нагой злобно переглянулись и засопели… Остальные выборщики, досмеявшись, приступили к делу.

– Так чем энтот Михайло-то славен, князь-батюшка? – воспросил сидевший в последнем ряду мужик в чистеньком зипуне.