Когда щи были съедены, Настька притащила на стол простоквашу и налила ее в ту же миску. Простоквашу можно есть и без соли, а вот без хлеба – скучновато. Но хлеба, как понял Павел, больше не было.

Посуда опустела, девчонка принялась убирать со стола. Бережно, словно великую ценность, взяла солонку и рассудительно сказала:

– Соль-то, дядь Паня, спрятать нужно. Не ровен час, придет кто да сопрет! А она нынче больших денег стоит. Прошлой осенью, как капусту квасили, дед Онисим за полфунта соли сотню шкурок беличьих, воз рыбы купцам отдал, да еще и две копеечки серебряные додал!

– Ну, соли у меня много, – благодушно отмахнулся мужик. – Но коли спрятать хочешь – прячь. Дело твое. Ты расскажи-ка лучше, что да как. Как в моем доме очутилась. Скотину-то ты обряжаешь?

– Так че сказывать-то? – пожала Настька плечами. – Дом наш сожгли, тятьку с мамкой ляхи убили. Нюську, сеструху, с собой увезли, вместе с другими девками. А мне вот жить негде было, так тетка Люба и дед Онисим разрешили, чтобы я тут пожила, у тебя. Ты ж, дядька Паня, порубанный весь был, бредил.

– Подожди-ка, подожди… – спохватился Павел, начиная что-то припоминать. – Так выходит, что это ты за мной ходила?

– Ну, надо же было кому-то за тобой ходить, – пожала плечами девчонка. – Да и мне так полегче было. Если бы не ты, не знаю, что бы и делала… Отца да мать схоронила, а больше никого и нет. А так, пока раны тебе перевяжешь, напоишь-накормишь, скотину пастись выгонишь – все легче, чем сидеть да реветь.

– А я ведь ничего и не помню, – виновато сказал Павел.

– Так ты весь горячий был, в беспамятстве. А как в память пришел, только и говорил – мол, пойду пана Казимира искать. Найду и убью. Когда встать сумел, сразу вскочил и ушел.

– Дела-а… – протянул озадаченный Павлуха.

Из-за стены, отделявшей зимнюю избу от горницы, раздался звук – не то писк, не то кошачье мяуканье. Павел не успел даже повернуть головы, а девчонка уже выскочила из избы…

«Кошка, что ли?» – заинтересовался мужик и вышел посмотреть.

Если бы кошка… В горнице, на веревках, продетых сквозь крюк, вбитый в матицу, раскачивалась зыбка – потемневшая от времени и отполированная до зеркального блеска от прикосновений рук. Даже материнский сундук, переданный от бабок-прабабок, был моложе.

Девчонка раскачивала зыбку и пела старую, как мир, колыбельную:

Пропев в последний раз: «Пригодится нам самим», – девчонка обернулась, приложила палец к губам и попыталась вытеснить из горницы Павла. Но тот лишь молчал, не двигаясь с места, и смотрел на зыбку… Кажется, стала понятной и недоговоренность сестры, и взгляды односельчан.

– Батька-то кто у него? – глухо спросил Павел. – Из ляхов?

– Не знаю я, кто его батькой-то был, – с усмешкой отозвалась девчонка. – Трое их было или четверо. Один за ноги держал, другой за руки, а третий подол задирал… Может, и ляхи, но все по-нашему говорили.

Павел смотрел на пол, отмытый до белизны, а ему казалось, что там разлита кровь его мальчишек, а тут, на пороге, – кровь его матери, а вот тут, на этой самой лежанке ляхи насиловали его жену, пока он сам, связанный и окровавленный, валялся на полу. Ляхи, всюду ляхи… А в зыбке качается ляшское отродье!

Тут ребенок опять заплакал, и юная мать кинулась к зыбке.

– Достань мальчонку, – потребовал Павел.

– Зачем? – удивилась Настька и, посмотрев в глаза мужика, закрыла зыбку спиной и зарычала, как волчица, защищающая детеныша: – Не трожь!.