Накручивая и распаляя себя, Павел дошел до дома. Отворил калитку (эх, столбик-то накренился, починить надобно!), вошел во двор. Подошел к крыльцу и постучал в двери.

– Кто там? – послышался робкий девичий голосок.

– Хозяин пришел, открывай! – важно ответил Павел, а с той стороны донеслось испуганное «Ой!» – и дверь открылась.

На пороге стояла девчушка, лет эдак пятнадцати на вид.

– Здрасьте, дяинька… Ой, здрасьте, дядь Паня.

– Здрасьте-здрасьте, – ответно поздоровался Павел. Немного успокоившись, обвел девку взглядом с ног до головы: – Ты кто такая? Откуда взялась?

– Дядь Паня, а ты меня совсем не помнишь? – робко поинтересовалась девчушка.

– Вроде, Кондратова дочка? – неуверенно предположил Павел. – Не Настька ли?

– Она самая, – кивнула девушка. – Так че не заходишь-то? Дядь Паня, ты ровно в гости пришел, а не домой.

Павел прошел в зимнюю избу, сел на лавку. Вроде бы, все на своих местах. Иконы в красном углу, сундук у стены. Ишь, не покрали! Русская печка, топившаяся по-белому (замучился, пока трубу выводил!), где раньше спала матушка-покойница, побелена, а стены и пол вымыты чисто-начисто.

Настька тем временем хлопотала около печки. Ловко орудуя ухватом, вытащила горшок, поставила его на деревянную подставку. Когда сняла крышку, по избе разлился такой одуряющий запах, что Павел начал глотать голодные слюнки и чуть не притопывал ногой – ну, скоро там? Девчонка налила гостю (вернее, хозяину) глубокую миску, положила кусочек хлеба, отерла фартуком деревянную ложку.

Павлуха, давненько не евший щей (на болоте Акулина все больше кашами да кулешами кормила), чуть не изошел на слюну, но все-таки набрался сил и терпения, чтобы прочитать коротенькую молитву.

Проглотив ложку, Павел спохватился:

– А ты чего?

– Да я потом, – отозвалась Настька, севшая напротив мужика.

– А че потом-то? – удивился Павел, подвигая миску от себя. – Ну-ка, садись рядом да ложку бери.

Настька немного поскромничала, но ложку взяла. Стали есть, как положено – ложку мужик, а следом – девчонка. Павлуха, проглотив еще пару ложек, заметил вдруг:

– А че у тебя щи-то несолены?

Поискал глазами солонку – глиняную утку с лошадиной головой. Увидел ее там, где ей и положено быть, – на опечке. Только, конечно же, пустую. Взяв солонку, пошел к мешку, сброшенному у дверей. Наполнив «утколошадь», поставил ее на стол и, взяв немножко соли, подсолил щи прямо в миске.

Настька, глядевшая на соль во все глаза, счастливо зачерпнула ложку и поднесла ко рту. Проглотив, блаженно прищурилась:

– Скусно! А я уж и забыла, как с солью-то едят.

– Лопай-лопай! – добродушно усмехнулся Павел. – Будешь болтать, ложкой по лбу получишь!

– Ой, да хоть сейчас! – подставила Настька лоб и закрыла глаза. – В детстве, помнится, тятька меня по лбу бил.

Ну, коли просит… Павел облизал ложку, слегка размахнулся и щелкнул по лбу.

– Ой, больно же! – взвизгнула Настька, потерла лоб, а потом рассмеялась сквозь слезы.

– Во-во, я тебе и говорю – лопай! – засмеялся и Павлуха.

От щелчка ли, от визга, но стало легко на душе, а девчонка показалась родней.