Дед Мичура, услышав страшную весть, только хлопал глазами, не зная, верить или не верить. До конца поверил, когда Павел достал из-за пазухи нательные кресты и выложил их на грубый стол.

– Вот, атамана это, Онцифира, – взял старик в руки дорогой серебряный, с позолотой по краям, крест, на серебряной же цепи, коим атаман обзавелся в ту пору, когда был справным хозяином, имевшим и достаток, и уважение. Отложив, подтащил к себе два схожих между собой медных, на кожаных шнурках, с привязанными волчьими клыками: – Охотников наших, Никитки и сынка его, Фимки.

Старик перебирал крестики, различавшиеся между собой, как и их хозяева. Вот деревянный крестик Максимки, который тот вырезал из черемухи, опосля того, как пропил настоящий. Медный крест даточного мужика Матюшки Зимогора, воевавшего у Ляпунова и Пожарского, был вогнут вовнутрь, словно от пули или от стрелы. Крестик Кузьки Шалого был маленький, как и сам хозяин, а у набожного Варсонофия настоящие вериги фунта на три – крест с ладонь и железная цепь в палец. У правильного и рассудительного Афоньки Крыкова и крест был таким же – без единой царапины или потертости, словно и не висел на шее тридцать лет. Если бы сейчас на этом столе лежал шнурок самого Павла, бросилось бы в глаза, что рядом с крестом привязано обручальное кольцо супруги, убитой ляхами. Колечки им делал покойный отец, не пожалев серебряных ефимков.

– Уходить надо, – сказал Павел. – Со мной пойдете?

Дед перебирал крестики, шевеля губами. Видно, вспоминал убитых мужиков. Мичура не сразу понял, о чем его спрашивают, а когда вник, затряс давно не чесаной бородой:

– Куда уж мне… Мне и жить-то осталось всего ничего. Ладно, коли до зимы доживу. А вот Акульке надо.

– А я куда? – криво усмехнулась баба, сморкаясь в передник. – Кому я нужна? Ни дома нет, ни родных, окромя тебя, пердуна старого. Коли ты останешься, так и я останусь.

– Дура ты, Акулина, ой, дура! – укоризненно поглядел на нее Мичура, приходившийся ко всему прочему ей свекром. – Останешься, с голоду околеешь. Мне-то все одно, где помирать, а ты-то еще молодая. Глядишь, мужика еще себе найдешь.

– Ой, да иди ты, – отмахнулась баба, а потом, ухватив старика за голову, заревела в голос: – Помирать нам с тобой вместе…

Павлуха, глядя, как свекор и невестка, жившие прежде как кошка с собакой, плачут и обнимаются, едва не заревел сам и решил сделать еще одну попытку.

– Так чего оставаться-то? Со мной пойдем, в село мое. У меня там дом остался. Наверное, остался… – задумался мужик. – А нет, так и срубить недолго.

– Не, Павло, никуда мы не пойдем, – сказала баба. – У нас еще полть от кабаньей туши осталась, что Никитка принес, ржи мешок – пуда на два, мучки немножко. Глядишь, месяц-другой перебедуем.

– А я грибов-ягодов наберу, – подхватил старик, вытирая мокрую бороду. – Меду дикого добуду, бражки наварим. Будем баньку топить да бражку пить. Авось да полгодика проживем. А мне больше и не надо. Все одно помру.

– Ладно, ты помрешь, а вот она? – Павел кивнул на Акулину.

– А я что? – хмыкнула Акулина. – Вон, дурака этого схороню, да в болоте утоплюсь.

– Так ведь грех это! – обмер Павел.

– Грех, – не стала спорить баба.