— Все равно, — сказала Джейн, — Вы молодец… форсаж, надо же. А на аэробусе интереснее? Там ведь тоже ничего не изобразишь…

— На аэробусе интереснее, там по-своему интересно, — Алексей задумался, — Понимаете, это такое огромное чудовище, которое ты усмиряешь, поднимаешь вверх… там свои правила, свои проблемы, вести его гораздо труднее, тут не поотвлекаешься, музыку не включишь… Аэробус с воздухом совсем по-другому взаймодействует. И ответственность чувствуешь за пассажиров. Я бы предпочел все-таки аэробус.

— Вам не разрешают? — спросила Джейн. Алексей пожал плечами.

— Первый год — не разрешали. Хотя я прошел переквалификацию, достаточно успешно. Потом я пошел к начальнику и говорю: как-то глупо. Говорите, что я психически неустойчив, а доверяете мне возить всяких шишек… Тогда уж и на аэробус бы пустили… ну он и разрешил. А сейчас — как его левая нога захочет. В основном разрешают, но когда особые задания, вот как с вами, тогда опять на малый приходится… ну и по результатам обследований, — лицо Алексея опять затвердело, — ему ведь все результаты передают.

Джейн почувствовала совершенно неуместную, глупую жалость.

— Алексей, — сказала она, — Вы, может быть, думаете, что я о вас все знаю… Честное слово, я не стала ничего читать. То, что там в компьютер о вас внесено. Там, конечно, очень много. Но я даже смотреть не стала, только увидела дату вашего рождения — и все. Это, мне кажется, даже непорядочно как-то…

— Спасибо, — коротко сказал пилот. Джейн сжала кулаки. За что это ему?

— Можно музыку включить?

— Да, конечно, — обрадовалась Джейн. На этот раз Алексей поставил совсем другой диск.

Незнакомая музыка, и незнакомый мужской голос… удивительное исполнение, подумала Джейн — голос эстрадный, не поставленный, но насколько же артистичный, глубокий, проникновенный. Песня шла по-русски:

Какая-то старая песня, совсем старая, подумала Джейн.

— Какое это время? — спросила она Алексея. Тот ответил глуховато:

— Середина двадцатого века. Это Марк Бернес. Вам, наверное, ни о чем не говорит…

— Это тоже о войне, — сказала Джейн. Алексей долго молчал, казалось, он не ответит ничего. Но потом он заговорил.

— Это было странное время… странное и толком не понятое, не осознанное. Мы просто не успели его осознать — некому было. Когда исчезли последние остатки этого времени, мы уже перестали существовать как народ и превратились в население.

Джейн подавила в себе желание возмутиться последней фразой и тихо спросила.

— Какое время вы имеете в виду?

— Так называемый советский период. Он интересен, собственно, только тем, что это был последний период величия моего народа.

— Но Алексей… советский период — это же… как вы можете им восхищаться, вы, православный человек? Коммунисты же разрушали церкви…

— Видите ли, я ничего хорошего о коммунистах и не хочу сказать. Да и не восхищаюсь я этим периодом. Это тяжелое было время, страшное… Просто в свое время меня интересовал двадцатый век, я уже рассказывал вам на кладбище. Это нужно было как-то переосмыслить, понять… а мы не успели. Согласно распространенному в то время мифу, советское время было однозначно мрачным, безбожным, кошмаром, и так это и осталось в массовом сознании. Не было создано значительных произведений, объясняющих адекватно советское время. А если кто-то их создал — значит, они не дошли до людей. Это время для нас фактически — терра инкогнита.