— Вперёд! — до моих ушей долетела очередная команда, и я, уже кое-как справляясь без посторонней помощи, поковылял к входу в здание.

Конвоировали меня только два омоновца, остальные четверо, ехавшие в нашем микроавтобусе, стояли возле будки у ворот и курили. Уехавший от «Астории» раньше «рафик» уже стоял здесь, так же как и «Волга» полковника Жарова. Вся весёлая компания снова в сборе.

Один из парней в чёрной маске предусмотрительно прошел вперёд и открыл двери, пропустив в здание скованного наручниками «мафиози» и держащего его под прицелом коллегу по оружию. Едва я очутился в полумраке внутреннего помещения, как в лицо мне пахнуло сыростью и навечно устоявшимся в этих стенах запахом казармы. Одна лестница шла вверх, вторая вниз, в подвал. Именно туда меня и повели.

Мы спустились на восемнадцать ступенек. За моей спиной с лязгом и скрипом давно не смазанных петель захлопнулась металлическая дверь. Впереди, перпендикулярно ко входу, маленький трехметровый проход от двери упирался в коридор, тускло освещённый висящей в черном пластмассовом патроне под потолком лампочкой,

— Налево! — В позвоночник снова уперся холодный ствол «узи».

Мы очутились в типичном армейском карцере, куда сажают провинившихся солдат в отдалённых от центральных населенных пунктов, где имеется благоустроенная «губа», частях. Здесь были четыре камеры с вмонтированными в стальные двери круглыми стеклянными глазками, выходящие друг напротив друга по обе стороны коридора. В самую дальнюю завели меня. Один из конвоиров встал в дверях с направленным прямо мне в затылок автоматом, а второй развернул меня лицом к сырой, облупившейся от старости стене, снял наручники и грубо — а как же иначе! — толкнул вперед, вмазав лбом в отслаивающуюся синюю краску на стене. Затем оба вышли и захлопнули за собой дверь. В замке глухо заскрежетал ключ.

Я оказался заточенным в четырех каменных стенах. Чудом пробившийся сквозь неимоверно грязное зарешеченное окошко под потолком луч солнца несмело упал на мое окровавленное лицо. В камере не было ни деревянных нар, ни раковины, ни даже параши. Только закопченный потолок с паутиной и шелушащиеся от сырости стены со стекающими по ним холодными каплями конденсата. Я тяжело опустился на грязный цементный пол, прислонился спиной к стенке и вытянул ноги. Разбитое лицо и разорванная изнутри щека, опухшие и покрасневшие от поражения резиновой пулей кисть и щиколотка — всё это нестерпимо ныло. Мой дорогой импортный костюм превратился в половую тряпку, белая рубашка и галстук обильно пропитались потом, грязью и стекающей с лица кровью, новые «командирские» часы разбились и сильно поцарапали кожу.

Аккуратно, стараясь не причинять боль, я потёр запястья, на которых остались кровоточащие вмятины от наручников. Я облизал их языком, ощутив во рту соленый привкус крови, как мог, протер слипающиеся от саднящего лба веки и, подтянув колени и опустив на них подбородок, закрыл глаза.

Совершенно непроизвольно я прислушался к доносящимся со всех сторон звукам и смог различить еле слышный человеческий стон. Он доносился не из соседней камеры, а откуда-то издалека. Затем я отчетливо услышал голоса двух переговаривающихся друг с другом мужчин. Разобрать слова было невозможно, но один из них что-то отчаянно пытался доказать второму. Тот не соглашался, постоянно перебивая его резкими, категоричными репликами. Так продолжалось минут пять, потом снова все стихло. И опять послышались стоны. На этот раз стонали гораздо громче. Время от времени стоны переходили в заунывный вой и даже в слабый, обессиленный крик.

У меня по коже побежали мурашки.