Я успел еще услышать отчаянные крики, лязг приводящегося в боевое положения оружия, чей-то сдавленный стон, грохот опрокидываемого стола и наконец треск автоматных очередей. Затем раздался звон разбитого стекла, я всей тяжестью тела обрушился на мокрый и скользкий асфальт, вскрикнул от боли, но правая моя рука уже автоматически скользнула за отворот пиджака и коснулась холодной стали плотно влитого в кобуру «стечкина». Я оттолкнул от себя распростертое- среди осколков витрины тело омоновца и, испытывая сильное головокружение и ноющую боль в поврежденном плече, поднялся сначала на одно колено, затем на другое, после — на не очень твердо соприкасающиеся с землей ноги. И сразу же прижался спиной к холодной стене ресторана, пытаясь удержать в груди вырывающееся наружу сердце,

На всё это я потратил не более четырёх секунд. В ресторане шла отчаянная борьба. Как я мог предоложить, ни Самурай, ни Альберт не горели желанием завести близкое знакомство со спецподразделением милиции, это я заметил по их вспыхнувшим и тотчас погасшим глазам, когда Жаров произнес их фамилии. Ли Май и Эйхман. Для них такой поворот событий означал только одно — смертный приговор. По крайней мере для Самурая, успевшего навести страха даже на первую колонну. После моего поступка у них просто не оставалось другого выхода, кроме как оказать омоновцам отчаянное сопротивление. Если сзади только глубокая яма с воткнутым в нее частоколом, а впереди — плотная стена вооруженных до зубов охотников, то зверь всегда бросается вперед. Таков природный инстинкт, ибо только в этом случае у него есть шанс спастись, зачастую практически равный нулю. Но все же…

Скорее почувствовав, чем услышав опасное для меня передвижение внутри ресторана, я вскинул перед собой руку с крепко зажатым пистолетом и спустя мгновение всадил две пули в неосторожно выпрыгнувших из разбитой витрины омоновцев. Они взмахнули руками, скользнули замечательными подошвами своих шнурованных «хагенов» по мокрому от падающего снега асфальту, последний раз в жизни глотнули свежий весенний ветер и рухнули на тротуар. Со всех сторон слышались пронзительные крики прохожих, спешно удаляющийся стук каблуков, рев набирающих скорость автомобилей, чьи водители стали невольными свидетелями кровавой бойни в самом центре Львова. Они спешили как можно быстрее покинуть место, где рисковали в любую секунду получить шальную пулю и безвременно закончить свою ни в чем неповинную жизнь. Обидно умирать ни за что.

Я успел заметить, как из двух припаркованных прямо напротив входа в «Асторию» микроавтобусов и одной чёрной «Волги», хлопнув дверцами, вывалились несколько ребят в чёрных масках, которые сами по себе уже наводили необъяснимый ужас на неискушенных в крутых разборках обывателей. Зато каждый из них четко усвоил: это — свои! И я не удивился, когда, стремительно свернув за угол, вдогонку услышал пронзительный крик обезумевшей от увиденного тётушки:

— Он там, там!.. За углом!.. У него пистолет!..

Но матёрые профессионалы уже давно просчитали все возможные варианты развития ситуации. Я пробежал не более пятнадцати метров как сзади взвизгнули тормоза, раздался скрежет пошедшей юзом по мокрому асфальту резины, и в мою сжимающую «стечкин» руку и в левую ногу одновременно вошли, влетели, вгрызлись две пули. Пистолет выпал у меня из руки, сразу провалившись в решетку канализационного коллектора, а нога неловко подвернулась, отчего я сначала завис в свободном полете, а спустя мгновение обрушился всеми своими семьюдесятью восемью килограммами на холодный и мокрый тротуар. От удара головой о поребрик у меня перед глазами замелькали разноцветные искры. Но не успел я посочувствовать самому себе насчет простреленных конечностей, как мою и без того вывихнутую шею крепко придавило чье-то, вероятно, сделанное из легированной стали, колено.

— Не двигайся, падла!!! Леж-а-а-т-ть… Давайте «браслеты»… — И моя несчастная рука вместе со здоровой была резко заломлена назад.