– Зима уже скоро, – бормочет Бен. Неподвижная нижняя челюсть делает слова невнятными. – А ты все жужжишь!

Муха, словно услышав, что к ней обращаются, замирает, но через полминуты возобновляет свои тщетные попытки вырваться на волю. Ламбино снисходительно смотрит на нее своими осоловевшими глазами.

– Черт! Торчать здесь до самого утра! – На улице начинает темнеть. Скоро придется включать лампу. – Дело дрянь!

Бен заглядывает под стол, достает бутылку из‑под виски и в очередной раз убеждается, что она пуста. Паршивая работа (а лучше что‑нибудь имеется, Бен?)! Но ничего не поделаешь, хозяин Бена, мистер Клинг, предупредил его, что в любой момент могут подъехать шериф Лоулесс и доктор Лок. Сегодня утром привезли тело Хокинса. Бен не видел его. Сейчас труп находился в камере номер двадцать четыре. Нельзя сказать, чтобы Бен хорошо относился к Гэлу, скорее наоборот. Весной этого года Ламбино имел неприятный разговор с Хокинсом и просто чудом избежал административного взыскания в виде штрафа, который, несомненно, ударил бы его по карману. Естественно, Бен недолюбливал заместителя шерифа, но смерти ему конечно же не желал, как и любому другому. Но вот Хокинс мертв, и об этом уже судачит весь город.

Бен ничего не знал, когда к нему прибежала соседка Арделия Глоуз, немолодая вдова с широкими бедрами и большой обвислой грудью, красившая свои отнюдь не густые волосы (облезлые, как у плешивого кота) в невообразимый фиолетовый цвет и считавшая себя неотразимой (где твои поклонники, мисс Оруэлл?). Ламбино жил не очень далеко от похоронного бюро на Южной улице и иногда (когда был слишком пьян, чтобы вести машину) ходил на работу пешком, оставив дома свой дышавший на ладан древний «плимут», доставшийся еще от дяди, младшего брата отца. Дом Арделии стоял рядом, и, если ей не попадался под руку кто‑нибудь другой, кому бы она могла срочно выложить свежую сплетню, она непременно забегала к Бену. Ламбино по собственному опыту знал, что лучше всего делать вид, будто слушаешь внимательно, не перечить и уж тем более не посылать ее подальше.

Однажды он на собственной шкуре убедился, что значит быть неосторожным. Арделия примчалась к нему, чтобы рассказать про дочку Томаса Бобана, которая якобы вчера сделала аборт в Манчестере, а Бен возьми да и брякни, что, мол, миссис Глоуз сует нос не в свои дела и что любая малолетняя дура вправе сделать аборт, коли не умеет правильно трахаться. Арделия так и застыла с разинутым ртом, словно вот‑вот проглотит Ламбино со всеми потрохами, а потом так раскричалась, что просто удивительно, как это соседи не вызвали полицию, переполошившись, не убивают ли кого в доме Бена. У Бена потом целый день ужасно болела голова. С тех пор он предпочитал, следуя советам Карнеги, делать вид, что с интересом слушает (молча) собеседника (в данном случае Арделию Глоуз), поощряя его тем самым говорить о проблемах, которые его самого волнуют.

Этим утром она (после недолгого перерыва) в очередной раз навестила его. И пожалуй, впервые Бен слушал соседку во все уши. На этот раз она действительно принесла НОВОСТЬ, а не обычную ерунду: кто кому строит глазки, кто с кем переспал, кто что купил, кто куда ездил отдыхать и тому подобное. Бен Ламбино никак не мог выйти из запоя, поэтому недовольно поджал губы, увидев через окошечко в двери Арделию. Бен чувствовал себя неважно, и ему было совсем не до дурацких сплетен Арделии. Но делать вид, что он спит, было бесполезно – это значило только оттянуть время, когда соседка наконец исчезнет.