3

Бен Ламбино непослушными руками открывает дверь, широко распахивает ее и оставляет в таком положении. Звук его шагов по кафельному полу кажется прямо громовым. Эхо прыгает от стены к стене, как какое‑то живое существо. Каждый шаг пронзает Бена дрожью. «Поворачивай, старина Бен, поворачивай назад. Не глупи. Нечего тебе смотреть на эту груду костей и мяса». Но он продолжает идти вперед, мимо камер, пустых камер, которые, кажется, вот‑вот распахнутся, распахнутся одновременно, все разом. Что он тогда увидит? Эти глупости надо выбросить из головы, он прекрасно знает, что в морге только один труп. К тому же трупы не встают, почувствовав, что отлежали бока, и не издают чавкающих и шуршащих звуков, и не… «Разве дело в этом трупе, старина Бен?» – это язвительное замечание звучит словно не в мозгу у Бена, а где‑то снаружи. Бен машет рукой, словно отгоняя от себя надоедливых москитов. Проход между камерами неимоверно длинный, нескончаемый. Бен то и дело оглядывается назад, вращая глазами. Эхо, порожденное шагами, вибрирует у потолка, трется о стены, стонет и возвращается к Бену. Наконец он достигает камеры номер двадцать четыре. Останавливается. Прислушивается. Проходит несколько секунд, прежде чем эхо окончательно умирает, не получая поддержки от старых коричневых ботинок Бена, гулко цокающих по зеленому кафелю. Сплошная невыносимая тишина. Нет, пока он шел, чувствовал себя иначе. Каблуки ботинок, подбитые подковками из нержавеющей стали, говорили на своем металлическом языке, что старина Бен еще жив, раз двигается. Когда он шел, ему просто хотелось развернуться и торопливыми шажками убраться восвояси. Теперь он чувствовал нестерпимое желание бежать сломя голову прочь от этой обволакивающей, всепроникающий тишины.

Пересилив себя, Бен достал связку ключей. Пальцы его дрожали, пока он искал нужный ключ. Наконец он открыл камеру, но доставать труп не стал, решив повременить. Несколько минут Бен ждал. Ждал, не раздастся ли этот шуршащий звук, так запечатлевшийся у него в памяти. Время шло, но тишину, это оглушающее беззвучие, по‑прежнему ничто не нарушало. Бен постоял какое‑то время, затаив дыхание. Он почти успокоился и уже закрывал дверцу ячейки, когда вдруг… что‑то заметил. Что‑то странное во внешнем виде трупа.

Бен Ламбино немного наклонился, заглядывая в темную внутренность камеры. Нет, этого не может быть! Может, это ему кажется? Дрожащими руками (когда‑нибудь ты так нервничал?) он потянул на себя ручку выкатывающихся носилок. Труп полицейского, такой же громадный, лежит как лежал: руки сложены на груди, ноги вместе, но вот… Бен пригнулся поближе. В прошлый раз майка с пятнами соуса облегала тело так туго, что казалось, вот‑вот швы не выдержат. Сейчас между грудями Гэла, напоминавшими небольшие песчаные холмики, ткань провисала. Бен в изумлении уставился на живот умершего и неожиданно понял, что он стал… меньше. Разглядывая труп час назад, Бен удивлялся, как это он не застревает из‑за гороподобного живота, а сейчас камера казалась просторнее, и Бен решил, что дело, конечно, не в ней – камера всегда одинакова. Значит, уменьшился живот. От этого открытия Ламбино почувствовал позыв в мочевом пузыре.

«Спокойно, старина Бен, держи себя в руках! Не хватало, чтобы ты еще обмочился, словно какой‑нибудь мальчишка. Ты просто плохо запоминаешь с первого раза детали, вот и все. Особенно если принять во внимание, что ты был пьян. Закрой эту треклятую камеру и сходи в туалет по‑маленькому». Хорошая мысль! Но руки словно окоченели и не подчиняются ему. Бен все стоит, не отрывая глаз от мистера Хокинса, ставшего чуть худее после своей смерти.