Еще темнее мрак жизни вседневной,

         Как после яркой осенней зарницы,

         И только в небе, как зов задушевный,

         Сверкают звезд золотые ресницы.

         И так прозрачна огней бесконечность,

         И так доступна вся бездна эфира,

         Что прямо смотрю я из времени в вечность

         И пламя твое узнаю, солнце мира.

         И неподвижно на огненных розах

         Живой алтарь мирозданья курится,

         В его дыму, как в творческих грезах,

         Вся сила дрожит и вся вечность снится.

         И все, что мчится по безднам эфира,

         И каждый луч, плотской и бесплотный, –

         Твой только отблеск, о солнце мира,

         И только сон, только сон мимолетный.

         И этих грез в мировом дуновеньи

         Как дым несусь я и таю невольно,

         И в этом прозреньи, и в этом забвеньи

         Легко мне жить и дышать мне не больно.

2

         В тиши и мраке таинственной ночи

         Я вижу блеск приветный и милый,

         И в звездном хоре знакомые очи

         Горят в степи над забытой могилой.

         Трава поблекла, пустыня угрюма,

         И сон сиротлив одинокой гробницы,

         И только в небе, как вечная дума,

         Сверкают звезд золотые ресницы.

         И снится мне, что ты встала из гроба,

         Такой же, какой ты с земли отлетела,

         И снится, снится: мы молоды оба,

         И ты взглянула, как прежде глядела.

1864 (?)

* * *

         Когда Божественный бежал людских речей

         И празднословной их гордыни,

         И голод забывал и жажду многих дней,

         Внимая голосу пустыни,

         Его, взалкавшего, на темя серых скал

         Князь мира вынес величавый.

         «Вот здесь, у ног твоих, все царства, – он сказал, –

         С их обаянием и славой.