— Православный публицист! — вырвалось у меня с горечью. — Мне его безумно жаль.

— Убийца моего сына! — напомнил Тихомиров угрюмо. — Однако факт: с религиозной точки зрения, деятельность Юлии Глан страшнее и опаснее любой порнографии — тут кощунство, святотатство.

— Вы прочитали? — я кивнул на два ярких томика за стопкой папок на столе.

— Даже с интересом. Я — атеист, точнее, агностик: утверждаю непознаваемость Бога, метафизики вообще. Продукция Юлии Глан заставила меня задуматься об обратной связи… какой-то очень глубинной зависимости творца от своего творчества. Осквернение святынь ведет, в конце концов, к дисгармонии, психопатии. Или, еще серьезнее, к раздвоению личности. — Он взглянул вопросительно.

— Я ее предупреждал! И Юла подсознательно чувствовала: «Двуличный ангел» — ведь недаром двуличный… Я предупреждал про опасность подобных экспериментов для психики. Психопаткой по жизни она не казалась, весь негатив уходил в творчество по принципу вытеснения…

Психотерапевт перебил:

— Здесь, скорее, механизм сублимации — более мягкий способ. Страстная энергия не загоняется в глубь подсознания, а преобразуется в эстетические формы.

— Разновидность «Цветов зла», — вставил я.

— И все-таки «цветы», язык богатый. Наследственные гены. Впрочем, что уж теперь, ничего не исправишь, ничего она больше не напишет.

— А дискету с третьим романом маньяк, видимо, уничтожил.

— «Мария Магдалина»… «Мария Магдалина в зеркалах» — она успела переименовать перед смертью, издатель говорил.

— О! Напрямую взялась за Евангелие, чувствуете?

— Вот на этом витке Божий гнев все и испепелил.

Тут распахнулась дверь и явилась Рената Артуровна; доктор замахал на нее руками, но она с упрямым стуком опустила металлический поднос на стол — «Вы просили чай!» — и удалилась.

— Видали? Чтоб быть ведьмой, необязательно заниматься черной магией. Фанатик признался насчет «Марии Магдалины»?

— Платона выдала его реакция. В ответ на мой вопрос: «Вы уничтожили ее?» — он бросился на меня с ножом.

— Однако! Вы ждали преступника?

— Надеялся. Прием банальный — не могу уснуть, приму снотворное, — но сработало. Сосед знал, что я сплю при открытом балконе.

— Ну и что дало бы ему новое изуверство?

— Я думаю…

— Погодите, — перебил Тихомиров. — Почему вы сами оказались безоружным, коли дожидались серийного убийцу?

— Я приготовил адмиральский кортик, деда моего, но он не пригодился. Покровский, скорее, сымитировал нападение, я легко вырвал нож. Руки у него поранены, забинтованы…

— А, он был сильно ослаблен.

— Ничуть. Ночами, по его словам, он чувствует приливы энергии. Убийца начал душить меня, провоцируя на убийство.

— Вот оно что!.. — протянул психотерапевт.

— Вот: не выдержу и пырну. Наконец я его связал, с большим трудом: с виду хилый, а энергия дьявольская.

— Вы полагаете, фанатик искал смерти, но религиозные установки запрещают самоубийство. Феномен известный.

— Я полагаю, ваш сын навел Платона на идею погибнуть от чужой руки.

— Ишь чего захотел — прямо в рай, мученик за веру! Нет уж, пусть пройдет все круги с товарищами по палате.