И тут я испытала непреодолимое желание выйти на улицу, смешаться с толпой, увидеть его в последний раз. Всего лишь раз, сказала я себе, а потом уже никогда… никогда.

Я надела пелерину и вышла на улицу. Остановив фиакр, что по-прежнему давалось мне нелегко, я попросила кучера доставить меня к Сент-Шапель. Это совсем недалеко от собора, так что остаток пути я пройду пешком.

Кучеру хотелось поговорить. По акценту он сразу узнал во мне иностранку, впрочем, как и все остальные возницы, с которыми мне доводилось иметь дело. Я забавлялась, наблюдая за их реакциями на мое произношение. По большей части они были настроены дружелюбно и стремились помочь, но встречались и такие, кого мой иностранный выговор искренне возмущал. Они презирали меня за то, что я не француженка, и даже делали вид, что не понимают меня. Но сегодняшний возница был, несомненно, дружелюбен.

Видела ли я Лувр? А Пантеон? Нужно обязательно побывать на Монмартре. Я сообщила ему, что не впервые в Париже, уже успела немного осмотреть город и нахожу его очаровательным.

Это привело его в восторг.

— Тут тесновато, — говорил возница, — все эта свадьба… Высшее общество… Сбегаются толпы зевак. Сегодня женится барон де Сентевилль. Говорят, тут будет сама императрица. Он женится на принцессе де Креспиньи.

— Я слышала об этом.

— На вашем месте я бы не стал сейчас туда соваться. Вы не увидите ничего, кроме толпы.

Я поблагодарила его за совет, расплатилась и сошла у Сент-Шапель.

На этот раз я даже не заметила этого величественного сооружения, возвышающегося здесь последние шестьсот лет, и сразу направилась к Нотр-Даму.

С трудом пробираясь сквозь толпу, я думала о том, что зря пришла, что все равно ничего не увижу, да и вообще не хочу ничего видеть.

Но тут я ошибалась. Над толпой пронесся ропот, все притихли, затем раздался тысячеголосый вопль, и я увидела их в открытом экипаже. Следовало признать, что барон выглядел достаточно величественно. На нем была какая-то униформа синего цвета, расшитая золотыми галунами, благодаря чему его волосы казались еще светлее, чем я запомнила. Голову украшала треуголка, похожая на адмиральскую. Кажется, он имеет какое-то отношение к флоту. Какое-нибудь почетное звание… Рядом с ним сидела Мари-Клод, очень красивая в платье из белого атласа, расшитого жемчугом, и головном уборе из кружев и ландышей.

Толпа вокруг ликовала, а я молча смотрела на него. Разумеется, он меня не видел, а если бы и увидел, какое ему до меня дело?

Экипаж скрылся за поворотом, и толпа начала рассасываться. Мне захотелось войти в собор и побыть там немного в тишине. Я должна запретить себе думать о нем. Это все меня не касается. Бедняжка Мари-Клод! Ее вынудили выйти за него, но тут ей уже никто не может помочь.

Меня удивило, как быстро опустели улицы. Я подошла к ступеням паперти и заглянула в лицо химере… самой злобной из всех. На моих глазах камень изменил форму и принял очертания его лица. Это походило на мой рисунок.

Я вошла внутрь и присела на скамью. Попыталась было перекрыть другими образами воспоминание о том, как они сидели рядом в экипаже. Мне это не удалось. Союз крайних противоположностей, подумалось мне. Вряд ли они будут счастливы. Впрочем, его судьба меня не интересовала. Он не заслуживал ничего, кроме мести. Но было безмерно жаль принцессу.

Прекрати думать о нем! — мысленно прикрикнула я на себя.

И вспомнила очаровательную историю о том, как Людовик Шестнадцатый в честь рождения дочери, Марии Терезы Шарлотты, обеспечил приданым сто девушек из бедных семей. Это было его благодарением. Он лично присутствовал на общей свадьбе этих девушек здесь, в соборе Нотр-Дам, и печатью на их брачных свидетельствах стала королевская лилия, выгравированная на рукояти его сабли.