— Дорогой Марат! Мы, члены-активисты бывшего Общества книголюбов, пришли проводить тебя в твой последний нелегкий путь. Ты не только многие годы поддерживал нас, книголюбов, морально и материально; ты поддерживал в своем магазине очаг высокой культуры и духовности. Твой трагический уход — невосполнимая потеря для нас, активистов бывшего Общества книголюбов, которые всегда считали тебя своим единомышленником.

Зонты в руках старушек дрожали; белели носовые платки.

Владимир Юльевич наклонился к Алексу:

— Это выше моих сил… Может, пока отойдем?

Ольга Тимофеевна продолжала:

— Твой близкий друг, Мария, которая тоже присутствует здесь, открылась нам, что в последнее время тебя несправедливо преследовали представители мафии… Что ж, пусть это будет на их грязной совести. Но мы, книголюбы, клянемся так этого не оставить. Мы уже подготовили письмо в авторитетную международную организацию «Лотерея-Справедливость», на счету которой уже немало добрых дел на территории нашей республики. Пользуясь случаем, я бы хотела зачитать это письмо. Многоуважаемая Лотерея-Справедливость!..

Алекс и Владимир Юльевич отошли и встали поодаль. Деревья были в больших молчаливых воронах. Алекс стал ковырять ботинком глину.

Потом было слышно, как Ольга Тимофеевна читает какой-то отрывок из Тютчева. Зонтики запрыгали: присутствующие аплодировали.

— Идемте, — сказал Алекс.

В яму посыпалась земля. И не только земля…

Старички и старушки вытаскивали из своих хозяйственных сумок какие-то книги и кидали.

«Бух-бух», падали книги.

Ольга Тимофеевна метала Н.Островского, М.Горького и письма Тютчева.

— Ну зачем же… Не надо книги! — говорил Владимир Юльевич.

— Мы всех наших активистов так хороним, — отвечала Ольга Тимофеевна, целясь Островским. — А Марат нам теперь как активист.

Кричали вороны.

Маша смотрела пустыми глазами и шепотом повторяла: «Ну зачем тебе в эту Москву, Мара, зачем тебе в эту Москву…»

Дождь перестал; замолкли вороны на цветущих деревьях.

Люди возвращались.

Старики шли с горящими хозмаговскими свечами.

— Понимаете, Алекс, — шептал Владимир Юльевич. — Любовь снизойдет на мир; слишком много горя пережили люди…

— Боже, грешной душе пошли прощенье, — тихо говорили старики. — Сжалься над той, которой нет возврата… Даруй ей от ада избавление… Будет костер за все грехи расплатой…

Горячий воск каплями падал на кладбищенскую глину. Падали мокрые лепестки цветущих вишен. Люди шли.

— Я не знаю, Владимир Юльевич, — говорил Алекс, глядя на зонты и свечи. — Уже столько раз человечество пытались осчастливить… Все заканчивалось очередным концлагерем…

— Не только лагерем, Алекс! Я не оправдываю никакую диктатуру, но…

— А сами хотите ввести диктатуру любви…

— Да, Алекс, именно любви! До сих пор все диктаторы обещали только хлеба и зрелищ… Ну еще эту вашу… справедливость! Любви, любви никто не обещал; она опасна для любой диктатуры, для любой власти. Но пришел час и для любви, Алекс!

— Боже, грешной душе пошли прощенье, — шептали старики, прикрывая от ветра свечи. — Сжалься над той, которой нет возврата… Даруй ей от ада избавление… Будет костер за все грехи расплатой!

Медленно проплывали надгробья.

«1901–1964», — читал Алекс. — «1928–1948.