А потом вдруг с Григорием произошло нечто ужасное. Он начал мыслить ясно. Мыслить ясно означало, что действие обезболивающих заканчивается. И внезапно боль вернулась, слегка тронула его своей когтистой лапой, но этого было достаточно, чтобы руки его сжались в кулаки, а дышать стало трудно. Скоро она глубоко запустит в него свои когти, и ему станет очень, очень плохо. Нет, ничего плохого не случится, потому как под рукой у него волшебная такая кнопочка, драгоценная кнопочка. Стоит нажать на нее, и в тело начнет поступать морфин, и уберет боль. Он пытался дотянуться до этой чудесной вожделенной кнопки, но тут чьи-то сильные пальцы перехватили его руку и прижали ее к кровати.

Обезболивающие притупили рефлексы Григория; казалось, ему понадобилась целая вечность, чтобы повернуть голову и сфокусировать взгляд. И вот он, наконец, увидел, что смотрит прямо в холодные водянистые глаза Петра Перковича.

Григорий лежал в отдельной палате. Цвет лица, как у дохлой рыбы, от разных частей тела к аппаратам с мигающими лампочками и электронными датчикам для снятия данных тянутся проводки. Все эти машины тихонько попискивали и гудели. Обычно даже такой физически сильный человек, как Карпинский, испытывал страх, глядя в ледяные глаза Перковича, но сейчас Григорий, накаченный медикаментами, все еще пребывал словно в тумане.

— Петруха? — выдавил он. Говорить было трудно, словно рот набит ватой.

— А ты неважно выглядишь, Гриша. Как самочувствие?

Было нечто странное в этом Перковиче, но Григорий никак не мог сообразить, что именно.

— Эта сучка меня отметелила, — еле ворочая языком, пробормотал он. — Ножом ударила. — Ему никак не удавалось сфокусировать взгляд на собеседнике.

— Ужас, — сказал Петр, — и только тут Григорий сообразил, что не давало ему покоя. На Петре был светло-зеленый халат и такого же цвета просторные штаны. Он был одет как врач или санитар. Странно…

— Ты чего, в больнице теперь работаешь? — спросил Григорий. И тут же понял, что сморозил глупость.

— Нет, Гриша. Просто в этом прикиде проще пройти к больному.

— Ага…

Тут снова подкралась боль, и Григорий поморщился. Пока что это была всего лишь тень предстоящей боли, если он не нажмет кнопку. Он пытался приподнять руку, но не было сил. Петр крепко прижимал ее к кровати.

— Скоро, Гриша. Скоро я позволю тебе нажать на кнопку, — сказал он. — Но сперва ты должен рассказать мне, что произошло.

На глазах у Григория вновь выступили слезы.

— Она ударила меня ножом в член, Петька. И по яйцам.

— Жуткое дело. Но почему, зачем она так?

— Я сказал ей, что надо делать, но она не послушалась. Ну, а потом ударила ножом.

— Что именно сказал? Какому приказу она не подчинилась?

— Отстать. Перестать задавать вопросы о деле Блэра.

— Ага. Так это Николай попросил тебя потолковать с этой женщиной?

— Нет.

— А почему ты не спросил Николая, можно ли на нее надавить?

— Он сказал мне, что Николай не против.

— Какой-то другой человек сказал?

— Да. Сам знаешь, я ничего не делаю без разрешения Николая. Он сказал мне, что говорил с Николаем и что тот не против. Скажи, Николай на меня не сердится, нет, Петруха?

— Нет, нет, Гриша. Николай желает тебе только добра. Просил передать, чтобы ты поскорей поправлялся.

Боль налетела снова, и на этот раз Григорий изогнул спину дугой и заскрипел зубами.

— Еще один вопрос, и сможешь нажать на кнопку.