— Послушай, у тебя сместился правый глаз. Он твой собственный?

Наглая коротышка с актерским именем явно обожала подобные выходки.

Марина выпалила первое, что пришло ей в голову.

— Это связано с атмосферным давлением.

— Что-что?

— Атмосферное давление. Когда самолет резко падает вниз, глаза могут вылезать из орбит.

Антавиана молчала, старательно вспоминая, дошла ли она по физике до темы об атмосферном давлении или же в это время болела ангиной.

— А сейчас он падает?

— Ты разве не чувствуешь?

Когда Антавиану охватывал страх, она вела себя соответственно возрасту. Она вдруг побледнела и на всякий случай зажмурила свои живые, широко распахнутые глаза, прижав пальцами веки, чтобы стекла ее очков не вывалились в иллюминатор.

Марина воспользовалась этим, чтобы вернуть крохотную голубую линзу на прежнее место и мимоходом, пока никто не видел, поправить левую грудь, которая в действительности представляла собой не что иное, как скомканный гольф, засунутый в чашечку бюстгальтера Анхелы.

Луси так укачало, что она ничего не заметила.

Наконец катание по американским горкам, точнее по воздушным ямам, закончилось. Снова загорелся свет, все приободрились, и Марина, то есть уже Анхела, взглянула, по возможности, в иллюминатор.

Самолет приближался к Дублину.

Марине никак не верилось, что с этого самого дня ее зовут Анхелой, что ей шестнадцать лет, что у нее светлые волосы, голубые глаза, что она хорошо говорит по-английски, получив по языку почти отличную оценку. Ведь стоило на нее взглянуть, как все становилось ясно.

Ей, по глупому стечению обстоятельств, досталось среднее место в ряду, чего никто никогда не пожелал бы. И сам этот факт никак не вписывался в новый идеальный образ Марины. Каким образом она позволила втиснуть себя в середину, точно кусок колбасы в сандвич? Одно дело быть воспитанной и любезной, каковой она намеревалась стать, совсем другое — выставить себя в глупом виде, что явно демонстрировало ее нынешнее положение, то есть расположение.

«Что-то пошло не так», — эта мысль не давала Марине покоя, ибо, став другим человеком, она не могла допустить провала. Если она — ее собственная сестра, то должна быть ею во всех отношениях. В подобной ситуации Анхела, наверное, сидела бы непосредственно у иллюминатора, а для того чтобы там оказаться, ей было бы достаточно одной обворожительной улыбки.

Анхела без труда добивалась всего, чего хотела, что лишь усугубляло ее достоинства. Хуже всего, что у Анхелы все получалось красиво в любой ситуации, сколь бы неблагоприятной она ни была. Анхела знала, как завести разговор с продавцом фруктов о белых грушах, знала, как вести себя на дискотеке, забывшись в танце, и как привлечь к себе внимание диск-жокея. Она умела проводить время дома, вечно занятая чем-то: то помогая маме накрывать на стол, то ведя разговоры с аутичным отцом, или рассказывая новые анекдоты Марине, а еще находя время и желание болтать по Интернету и делать домашнее задание.

Чем бы занималась Анхела во время двухчасового полета в Дублин, оказавшись в окружении двух незнакомых девиц?

«Вне всякого сомнения, она подружилась бы с ними», — заключила Марина, удрученная этим открытием.

«Анхела по природе умеет сопереживать», — всегда твердила их мать в супермаркете, покупая одежду старшей дочери и демонстрируя этим, что знакома с книгой Колемана «Чувственное взаимопонимание».