– Максим рассказывал, что вынужден участвовать в сверхсекретной операции, детали которой он поведать не может даже мне, чтобы не подвергать меня опасности. Что это связано с оборонным комплексом, вроде бы так. Говорил о том, как ему важна моя безопасность.

– Скажите… а вопрос о деньгах как-то, в каком-то аспекте поднимался?

– Нет.

– Ну, каким-то образом, может, косвенно.

Баба Рита послушно подумала.

– Честно говоря, не припомню. Вот разве что о квартирах говорили.

– О квартирах…

– Да, к слову пришлось. Налоговая выставила мне колоссальный счет по всем моим объектам…

– Которых много? – деликатно осведомилась я.

– Хватает, – призналась она, – вот потому-то и зашел разговор. Я переоформила парочку на Максима.

Я аж поперхнулась.

Парочку. На Максима.

– И он об этом… знал? – еще более деликатно спросила я.

– Я очень ругаю себя за то, что сказала ему об этом…

Ох, ну слава богу, все-таки небезнадежная она…

– …это его очень ранило.

Нет, все-таки безнадежная.

– Когда вы ему об этом сказали?

Она подумала и призналась:

– Было уже около часу ночи.

– И вы говорите, что ваш муж очень огорчился, узнав об этом.

– Да, чрезвычайно. Он очень чувствительный, ранимый, щепетильный. Он страдает, что зарабатывает меньше меня, а у меня… у меня не хватило деликатности держать при себе свои неуклюжие попытки осчастливить человека против его воли!

И Баба Рита наконец-то разрыдалась.

– Маргарита Николаевна, вы что такое говорите? – взмолилась я. – Пожалуйста, объясните, иначе я никак не смогу вам помочь.

Моя чувствительная клиентка изящно высморкалась в платочек и снова бросила на меня укоризненный взгляд. Я лишь горестно развела руками: простите, мол, толстокожую и непонятливую.

Добрая Баба Рита снизошла до моего уровня:

– Мне не надо было тайком проводить переоформление, надо было посоветоваться с ним. Но я точно знала: вот заикнись я об этом – и он бы наотрез отказался. И я пошла на партизанщину.

– Подождите, но даже если бы он отказался, вам бы никто не помешал поступить по-своему, разве нет?

– Это дело принципа! Мужского принципа, – уточнила она веско, – ему важно чувствовать себя главой семейства, а в моей ситуации, сами понимаете, это непросто.

О, мой бедный разум.

– Ну, хорошо. Стало быть, у вас был конфликт и… кстати, что потом?

Она снова зарделась:

– Чтобы как-то исправить ситуацию, пришлось извиняться.

– Хорошо, во сколько?

– Этого я уже не припоминаю. Как-то не до того было. Вроде бы Наиля пришла, когда картинка упала…

Я с большим трудом подавила желание выдать ей подзатыльника. В самом деле, вот взрослая же женщина, что ж нельзя изложить все сразу и толком, а не хихикать и жеманиться, как гимназистка.

– Какая картинка, Маргарита Николаевна? Кто такая Наиля?

Она сконфузилась, хлопнула себя по лбу:

– Вот я, в самом деле… как будто все в курсе моих обстоятельств. Наиля – это моя домработница. Днем мы с ней повздорили, она начала халтурить, под кроватью горы пыли, разводы на зеркалах, и я предложила ей собирать вещи.

– И она?

– Она ушла.

– И что же она делала в вашем доме, если ушла?

– Ну вот так, пришла и сказала, что у нее автобус только с утра и можно она переночует.