Алек опустил голову, и слезы полились еще сильнее.

— Просто еще одно название для полукровки. Всегда и никогда…

— Что еще он тебе сказал? — тихо спросил Серегил.

— Что у меня никогда не будет детей. Явное отчаяние Алека удивило Серегила.

— Руиауро редко говорят о чем-то так определенно, — пробормотал он. — Каковы именно были его слова?

— Что я буду отцом ребенку, которого не родит ни одна женщина, — ответил Алек. — Мне кажется, это достаточно ясно.

Так оно и было, и Серегил некоторое время молчал, обдумывая услышанное. Наконец он сказал:

— Я и не знал, что ты хочешь детей.

Алек издал странный звук — полусмех, полурыдание.

— Я тоже не знал. Я хочу сказать, что никогда раньше особенно о таком не задумывался — просто считал, что это рано или поздно случится. Каждый мужчина хочет иметь детей, верно? Чтобы его имя сохранилось…

Эти слова вонзились в Серегила, как кинжал.

— Только не я, — ответил он быстро, пытаясь обратить все в шутку. — Но ведь я и не был воспитан как приверженец Далны. Ты ведь не рассчитывал, что я рожу тебе ребятишек, надеюсь?

Они были слишком близки друг другу, чтобы Серегилу удалось скрыть внезапную вспышку страха и гнева. Одного взгляда на пораженное лицо Алека оказалось достаточно, чтобы он понял, что зашел слишком далеко.

— Ничто никогда не разлучит нас, — прошептал Алек. На этот раз он не воспротивился, когда Серегил его обнял; напротив, он тесно прижался к другу.

Серегил гладил его по плечу и удивлялся жгучей смеси своих чувств — любви и страдания.

— Этот руиауро… — Голос Алека, уткнувшегося в грудь Серегилу, звучал глухо. — Я не могу объяснить, что я видел или что чувствовал. Потроха Билайри, теперь я понимаю, почему ты ненавидишь это место!

— Что бы они, как тебе кажется, ни показали тебе здесь, тали, мы будем вместе — до последнего моего вздоха.

Через минуту Алек отодвинулся и вытер глаза рукавом.

— Я видел, как умирала моя мать. Я ощущал это. — В голосе юноши все еще звучала глубокая скорбь, но теперь к ней прибавилось благоговение. — Она погибла, чтобы спасти меня, но отец никогда не говорил о ней. Ни разу!

Серегил откинул прядь волос со щеки Алека.

— О некоторых вещах говорить слишком больно. Он, должно быть, очень ее любил.

На лице Алека появилось отсутствующее выражение, словно он видел что-то, недоступное Серегилу.

— Да, так и было. — Он снова вытер глаза. — А что они хотели от тебя?

Серегил вспомнил об этих сводящих с ума стеклянных шарах, о снежинках, грязи, прелестной бабочке. В этой мешанине неясных намеков была какая-то система, проглядывало нечто знакомое.

«Они твои».

— Я так и не понял.

— Сказал руиауро что-нибудь о том, что приговор об изгнании отменят?

— Мне и в голову не пришло спросить об этом.

«Или, может быть, я не хотел услышать ответ», — подумал про себя Серегил.

Серегила охватила полная апатия. К тому времени, когда они добрались до дому и расседлали коней, тяжесть безнадежности он ощущал, кажется, каждой косточкой.

Ведущую наверх лестницу освещало несколько ламп. Алек обнял Серегила за талию, и тот молча приник к другу, благодарный за поддержку.

Серегил был так измучен, что почти не обратил внимания на полоску света, падающего из-под двери на втором этаже.

Легкое, как дуновение, прикосновение к груди Теро разбудило его среди ночи.