— Спасибо, Мари, — тихо отозвалась Лиана, разглядывая комнату. Она подошла к большому букету и выбрала один розовый цветок. Себастьен так сильно тревожился из-за государственных проблем и всё же нашёл время проследить, чтобы новые покои жены украсили редкими цветами. Она поднесла бутон к носу и глубоко вдохнула.

Император действительно имел склонность впадать в дурное настроение. Она знала это лучше чем кто-либо. Но Себастьен любил её. Цветы доказывали, что муж заботится о ней сильнее, чем желал показать. Когда они снова останутся наедине, он сможет без опасений выразить свои истинные чувства.

— Надеюсь, вам нравятся цветы, миледи, — воодушевлённо прощебетала Мари. — Я сама придумала украсить ими комнату, чтобы поприветствовать вас новом доме.

— Придумала сама, — повторила Лиана.

— Да, миледи.

Голос горничной, определённо, зазвучал менее восторженно, когда она спросила:

— Вам не нравится? Я могу их убрать.

— Нет, они прекрасны, — в голосе Лианы не проявилось разочарование, но желудок взбунтовался, а сердце упало. Ей следовало понять истинное положение вещей и смириться в тот момент, когда Себастьен заявил, что она станет императрицей.

Он ничего не делал ради неё. Себастьен изменил законы, мешавшие Лиане стать императрицей, чтобы его наследник родился законным. К ней самой свадьба и брак не имели никакого отношения. Всё это ради ребёнка, а она дура, поскольку из-за любви позволила себе не заметить столь очевидный факт.

Это был прекрасный день, яркий и полный обещаний, но внезапно Лиана осознала, что ей здесь не место. Она по-прежнему наложница, солдат и рабыня Себастьена. Но не жена. Ей не суждено быть чьей-либо женой.

Что же она натворила?

Глава 2

Они ехали больше недели. Точнее Жульетт посчитать не могла. Восемь дней? Или девять? Сколько бы ни было, путешествие казалось бесконечным. Борс уверенно вёл императорских солдат вперёд и останавливался только в случае крайней необходимости. Главарь уделял больше внимания нуждам лошадей, нежели вверенных ему мужчин и женщин. Если б не животные, предположила Жульетт, он мог приказать вообще не останавливаться.

Жульетт и Айседоре дали по лошади, однако поводья держали солдаты, не спускавшие с девушек внимательных, настороженных взглядов. Караул сестёр часто менялся, по три-четыре раза за день, поэтому они постоянно видели рядом с собой новые лица. По мнению Жульетт, Борс с радостью заставил бы ведьм идти пешком, если бы так сильно не спешил прибыть в столицу. Их также могли рассадить на лошади вместе с кем-то из солдат, но тогда животные уставали бы быстрее. В любом случае, никто из мужчин не хотел прикасаться к Айседоре, которую прозвали темной ведьмой.

За все время пути Айседора не проронила ни слова. Прощение всегда давалось ей с трудом, но Жульетт ожидала, что спустя несколько дней её гнев хоть немного поутихнет. Старшая сестра, несомненно, понимала, что Жульетт спасла ей жизнь, а, возможно, даже им обеим. От вида горящего дома Айседора пришла бы в ярость и бросилась в драку. И умерла бы, несмотря на пожелание императора.

Тогда как Жульетт, глядя на пылающие стены, переполнилась глубокой печалью и рухнула на колени. Дом умер. Воспоминания теперь стали только воспоминаниями. Когда её коснулся дым от огня, она увидела и почувствовала через него очень много нового. Однажды её мать сильно влюбилась, но ушла, испугавшись проклятия, разрушившего слишком много жизней. Айседора после смерти мужа плакала гораздо чаще, чем позволяла видеть сёстрам. В морозные ночи Софи заглядывала к ним в комнаты, проверяя, укрыты ли они как следует. Тот дым наполняли боль и радость, смех и слезы, и Жульетт знала, что никогда не забудет как стоя на коленях впитывала в себя образы прошлого, пока Борс рывком не поднял её на ноги и не уволок прочь.