– Нет, Дани. Вас я не испугался. – Не в том смысле, который она в это вкладывала. Та простота, та искренность, с которыми она описывала ему свой дар и себя самое, заставили его поверить ей тогда, в поезде, полтора десятилетия назад. И теперь он тоже ей верил.

Во многих смыслах она казалась ему самым потрясающе ясным и вольным человеческим существом, с каким он когда-либо сталкивался. Сложным, но не запутанным. Глубоким, но не мрачным. Казалось, она стоит, широко раскинув в стороны руки, и говорит: «Вот она я», а мир кивает в ответ, говорит ей: «Да, это ты» и дарует ей полную свободу – но не из страха, а из почтения.

Ему казалось, что не верить ей – то же самое, что не верить в существование солнца. Солнце просто существовало, оно светило, восходило и заходило, но не обязано было никого радовать или убеждать. Такой же была и Дани. И он подозревал, что любит ее. Так что нет, он ее не испугался. Он пришел в самый настоящий ужас.

– Позвольте мне немного подержаться за вас, – попросил он, повторяя слова, которые она произнесла накануне. – Совсем недолго. Когда вы проснетесь, меня здесь не будет.

Она сглотнула, а потом кивнула ему.

Она отодвинулась к краю кровати, а он выключил лампу и вытянулся рядом с ней. Когда он обнял ее, прижавшись грудью к ее спине, она не стала сопротивляться, и оба они погрузились в сон.

19

Все воскресенье Дани пролежала в постели. В последний раз она так долго не выходила из своей спальни, когда в двенадцать лет подхватила ветрянку и вся покрылась розовыми прыщами. Разноцветные глаза, рыжие волосы и сыпь вместе смотрелись слишком уж вызывающе, и потому ее отослали из магазина, подальше от посетителей, хотя чувствовала она себя совершенно нормально – если не считать того, что прыщики невыносимо чесались.

Но сегодня она вовсе не чувствовала себя «совершенно нормально». Пальцы болели так, что она не смогла бы надеть наперсток или вдеть нитку в иголку. Но хуже всего было изнурение, пробиравшее до самых костей, и нескончаемый гул в голове. Так что она весь день проспала, и никто не сказал ей ни слова. С утра к ней заглянул Майкл, за ним тетушки, но они скоро ушли в церковь – в конце концов, было Вербное воскресенье, – а Майкл взялся за свою обычную работу.

Всю неделю он был мрачен, а с ней вел себя настороженно и как мог старался держаться подальше. Когда он попросил подержаться за нее, повторив слова, которыми она просила его о том же, она заметила что-то в его лице. Но наутро все пропало. Стерлось. Он здорово умел отодвигать свои чувства. Он плотно связывал их и навешивал ярлык, так же как поступал, когда составлял свои списки или работал с фактами.

Она попыталась отыскать его запах на своих простынях, прочесть его мысли, прижимая ладони к следу, который остался на подушке от его головы, но жажда, которую она ощутила, была неотделима от ее собственной жажды.

В ателье по-прежнему царило предпасхальное оживление. Майкл дважды сопровождал ее в морг, но был холоден и немногословен, а когда она вновь попросила его показать ей улики, он не стал ей ничего обещать.

– У меня есть пара идей, которые стоит проверить, – уклончиво сказал он. – Чтобы попасть в сейф с вещдоками, мне нужен Несс, а он сейчас здорово занят. Я подумал, что мы могли бы наведаться в дома, где снимали жилье Фло Полилло и Роуз Уоллес. Спросить у хозяев, не осталось ли у них каких-то вещей. Одежды или еще чего. Вы могли бы взглянуть на их вещи, проверить, вдруг по ним получится что-то прочесть. Но… я запрещаю вам касаться штор.

Она улыбнулась этой попытке ее развеселить, но он лишь чуть приподнял в ответ уголки губ. Глаза его смотрели серьезно.

– Может, тем временем найдется что-то еще, связанное с новой женщиной, с Жертвой Номер Десять, и тогда вы осмотрите все и сразу, – прибавил он.