– Там не было имен, – произнесла Дани и скользнула вниз, так, что вода накрыла ей плечи. Она ухватилась руками за края ванны, притянула колени к груди, и он выпрямил ноги, вновь обхватил ее ими.

– В нем много людей, – мягко напомнил Мэлоун. – Вы и это сказали.

– Мне кажется, он в это верит.

– Что все это значит, Дани? – Он изо всех сил старался не торопить ее, но теперь совсем растерялся.

– Не знаю. Может быть, он как Павел. Может быть, он… как я. – Она поморщилась.

– Как вы? – повторил он.

– Как… Косы.

– То есть? – нахмурился он.

– Павел описывал свой дар – или свой недуг – как голоса. Они звучали у него в голове. Вера говорила то же самое, но она всегда слышала голос самой ткани: ткань говорила ей, чем ей хочется стать. Павел говорил, что ткань болтала без умолку и отбирала у него все мысли. Через три месяца после того, как я сюда переехала, с ним случился удар, и он умер, но, думаю, он сошел с ума задолго до этого. Может, Мясник тоже слышит голоса.

– Дани, а вы слышите голоса? – спросил он. – Вы верите, что в вас много людей?

– Нет. У меня все иначе. Со мной так никогда не было. – В ее тоне ему послышалась мольба.

– Хорошо. Значит, он не такой, как вы? – просто спросил он.

– Нет, – выдохнула она. – Нет. Не думаю. Но, Майкл, он странный. Он очень… странный. – Казалось, что она вот-вот разревется, хотя лицо ее оставалось по-прежнему гладким и она не отводила от него глаз.

Ах вот оно что. Ему показалось, что он наконец-то понял. Ее расстраивало не то, что она увидела, – точнее, не только это. Она боялась того, что он обо всем этом подумает. Ъог ты мой.

– В юности… я видел вещи, которых не видел никто другой, – сказал он.

– Какие вещи?

– В основном цвета. Ауры. Я думал, что их видят все… но потом мама объяснила мне, что я особенный.

– Ауры?

– Так она это называла. Я называл их тенями, хотя они были цветными и чаще всего яркими, а не темными.

– Что это были за цвета? – выдохнула она.

– Все мыслимые и немыслимые. Даже такие, для которых и названий-то нет. У каждого человека был свой цвет. У моей мамы – травяной. У отца – цвет ржавчины. У Молли фиолетовый… как небо перед восходом. Я видел их не все время, но достаточно часто, так, словно это была часть моей жизни. Когда умерла моя мать, цвета пропали. А может, я просто перестал их различать.

– Вы их больше не видите?

– Иногда вижу. Ваш цвет теплый… янтарный… как мед в лучах солнца.

Она ошеломленно глядела на него. Взгляд ее смягчился, щеки раскраснелись.

Он кашлянул. Хватит об этом.

– Дани, вы не странная, – сказал он. – Не в том смысле, который вы вкладываете в это слово. Вы всегда так говорите. Но на самом деле вы сильная, и хорошая, и мудрая. И добрая. В этих качествах нет ничего странного. Они – большая ценность.

Она улыбнулась – так, словно он даровал ей свободу, и, пока она с улыбкой глядела на него, ее чудные глаза наполнились слезами. Он резко встал, и вода рекой заструилась вниз по его одежде. Расстегнул рубашку, стянул ее, отжал, швырнул в раковину. Начал стаскивать с себя майку, и Дани потрясенно раскрыла рот.

– Не смотрите, – отрывисто велел он. Она тут же прикрыла глаза рукой, и тогда он проделал с майкой то же, что и с рубашкой. За майкой последовали штаны и носки. Трусы он не снял, только отжал края, а потом шагнул из ванны и взял с полки за раковиной полотенце. Он промокнул пол, чтобы она не поскользнулась, когда соберется выйти, обернул вокруг пояса другое полотенце, а третье положил так, чтобы она до него дотянулась.