– Уу… только маленькие дети спят днем. – Он встал с оскорбленным видом и хитро сказал: – Спорю, что Энни не заставляла бы меня спать днем.

– Ты ведь хочешь избавиться от простуды, правда? Энни здесь нет, и тебе придется слушаться свою противную старую мамашу. – Лорел обняла его за плечи и повела к дому. – А знаешь, у меня есть для тебя сюрприз, но я тебе ничего не скажу, пока ты не ляжешь в кровать.

Он радостно посмотрел на нее:

– Ты купила их.

– Я ничего не говорила.

– Это наклейки! Ты купила их! Ты купила их! – Он начал неистово плясать, затем остановился и с сомнением взглянул на нее: – Так ты купила их?

Лорел хотелось сделать ему сюрприз, но этот взгляд, такой же взгляд она видела на лице Джо, когда он получал в подарок что-то такое, чего не ожидал, как в тот раз, когда она нарисовала его во сне, вставила рисунок в рамку и подарила ему на день рождения. Она кивнула, а сердце ее еще сильнее, почти до боли, сжалось.

– Можно мне остаться и показать Энни?

– Только после сна.

Когда ей удалось утихомирить Адама, он лежал у себя в комнате, хотя на это ушло порядочно времени, так как он был слишком возбужден из-за новых наклеек Звездных войн, и Лорел налила себе чашку чая и отнесла ее в свободную комнату, из которой она сделала себе студию. Она очень любила эту комнату, хотя она и была самая маленькая в доме. Окна комнаты выходили на восток, и поэтому в ней всегда утром было солнце, и было очень хорошо рисовать. Вечером же она обычно шила на стоящей в углу старой швейной машинке «Зингер» – сейчас она шила нарядное платье для Энни, в котором та собиралась появиться на шоколадной ярмарке в конце следующей недели. Ее сестра могла позволить купить себе платье и у Халстона и у Валентино, но она увидела это платье в итальянском журнале «Вог» и влюбилась в него. И, конечно, Лорел с радостью согласилась сшить его для нее… хотя найти время было труднее, чем сшить само платье.

Лорел взглянула на стену справа, которая от пола до потолка была покрыта пробковой доской. К ней булавками были приколоты десятки рисунков, у некоторых завернулись углы, и все это придавало комнате неряшливый вид. Ее чертежная доска стояла у окна, и на ней тоже было несколько незаконченных рисунков. Рядом стоял мольберт и старый сервировочный столик с красками и кистями. Остальные ее вещи – большие листы картона и бумаги для рисования, холсты, кисти, банки с гипсом, бутылки со скипидаром и фиксатором, коробки с обрезками ткани, большие пластмассовые банки с сухими красками и жестяные банки из-под кофе с карандашами для Адама – были аккуратно расставлены на полках, которые они с Джо повесили на южной стене. В комнате пахло деревом, льняным маслом и скипидаром, и от нее самой, от ее волос и одежды тоже всегда исходил этот же запах, как будто это были духи, которыми она постоянно пользовалась.

Лорел села на высокий табурет перед чертежной доской и начала пристально вглядываться в рисунок, на котором было изображено созвездие Единорога, мерцающее в лучах серебристого света.

У нее было несколько замыслов следующего рисунка, и ей хотелось сделать зарисовки, пока она их помнила. Она вырвала чистый лист из блокнота, посмотрела на него и вдруг почувствовала, что не знает, что рисовать. Через несколько минут она согнула руки и облокотилась на наклонную поверхность стола. Глядя через окно в осенний сад с его голыми яблонями и пожелтевшими стеблями малины, она вдруг ощутила прилив усталости. То же самое она испытывала во время беременности: сонливость и оцепенение.

Лорел почувствовала, что у нее сдавило грудь. Дети… все трое. Хотя они были совсем крошечными, как булавочная головка, но они не казались ей маленькими и незначительными.