|
— Она замолчала, поняв наконец, что произошло. — Где он? Где старый хрыч? — Ушел. Похоже, он опроверг медицинскую науку и унес ноги. Мама была ошарашена. С недоумением она сказала: — Ведь так не бывает. Это невозможно. Стоящая у окна сиделка повернула к нам голову — медленно, словно оглушенная наркотиком. — Левиафан идет. — На ее лице застыло фанатичное выражение. — Какой великий день. Несколько мгновений мама молча смотрела на нее, потом глотнула воздуха, словно у нее перехватило дыхание, сделала два-три тяжелых шага вперед и рухнула на стул, который заскользил по полу. — Мама, тебе нехорошо? Внезапно она показалась мне ужасно старой. — Все нормально, — пробормотала она. — Не знаю, что на меня нашло. Просто голова закружилась. — Я думаю, нам нужно уйти отсюда. — Их так много, Генри. Всех этих женщин. Да и не только женщин. Он ни о чем другом и говорить не желает. Я не могла этого вынести. — Идем, ма. Мне кажется, здесь небезопасно. — Небезопасно? — Вид у матери стал испуганный. — Почему здесь небезопасно? Здесь что — Горди? В этом дело? — Возвращайся домой. Я думаю, тебе не стоит быть одной. И вдруг совершенно неожиданно на лице матери снова появилась улыбка, глуповатая экзальтированная улыбка. — Ты видел эту погоду, Генри? Прекрасная. Так красиво. Я пробормотал что-то в ответ, взял ее под руку и твердо повел к двери. — Левиафан идет, — сказала мама. — Левиафан идет на землю. При этих словах меня нестерпимо затошнило, но я мужественно сдержался. Когда мы выходили из комнаты, я услышал, как начала смеяться сиделка. Мгновение спустя к ней присоединился старик, лежавший в кровати. Мы с мамой покинули палату Макена, подгоняемые стереосмехом людей, здравый смысл которых уносился вдаль и не имел ни малейших намерений хотя бы повернуть назад. Мы со всех ног поспешили из больницы. Кровати опустели, а пациенты — даже самые тяжелые, даже давно и безнадежно прикованные к постели — были на ногах, они сбивались в кучки, волоча за собой трубки, шины и бинты. Позднее я узнал, что один из докторов, вернувшись после длительного перекура, принялся открывать окна во всех палатах, чтобы черный снег залетал внутрь и жадно покрывал всех тех, кто вручил себя заботам Сент-Чада. Персонал пытался выстроить больных в ряд, прилагал все усилия, чтобы вернуть все на свое надлежащее место, но больные, старые и умирающие не подчинялись им и вырывались на свободу. Больше всего пугало, что с каждой минутой становилось труднее отличать персонал от пациентов, дрессировщиков от зверей. Мы пробирались к выходу, и я чувствовал, что я — один из немногих, кто имеет какое-то представление о тяжести ситуации, как человек, который добирается до верхней палубы «Титаника» в тот момент, когда в трюм начинает поступать вода, и обнаруживает, что оркестранты спорят между собой, какую вещь им теперь играть. Когда мы добрались до дверей, мама не захотела выходить. Казалось, она хочет остаться, и мне пришлось приложить немалые усилия, чтобы вытащить ее на улицу в темень и снег. Ситуация у нас за спиной ухудшалась. Я не оборачивался, но слышал звуки потасовки, перебранки и дикого смеха — лесной пожар безумия распространялся. Почти все дороги были забиты чудовищными пробками — люди пытались выбраться из города. Гудки сирен, ругань и брань, поднятые кулаки, скрытые стеклами машин безмолвные ссоры — повсюду царила злость, призванная скрыть растущую волну страха. |
