|
Палата Макена была пуста, если не считать одного распростертого на кровати старика, он тяжело и неровно дышал и бормотал что-то себе под нос. Я не мог разобрать, что он говорит, но, похоже, его речь была пропитана раскаянием, печалью и жалостью к себе за неиспользованные возможности, за убогую предсказуемость выбора. Все та же сиделка стояла у окна, глядя, как небо затягивается чернотой. Если она и слышала, как я вошел, то явно сочла, что эта малость не стоит ее внимания. Видимо, она недавно выходила на улицу, потому что на ее плечах лежал черный снег. — Прошу прощения, — сказал я. Женщина не повернулась — она продолжала смотреть на черные хлопья, которые, кружась, словно в танце, падали с неба и ложились на землю гусиными перьями. Я попробовал еще раз: — Здравствуйте. Она повернулась. Выражение ее лица, прежде жесткое и неуступчивое, смягчилось, морщины разгладились, а на щеках появились милые ямочки. Она казалась невыспавшейся, но довольной, словно ее клонило в сон после совокупления. — Я ищу своего деда… Она улыбнулась. — Я знаю, кого вы ищете. Вы опоздали. Он ушел. — Как это — ушел? Еще час назад он был в коме, и врачи говорили, что он никогда не встанет. — Он выписался, — беспечно сказала сиделка, словно в этой больнице чуть ли не каждый день впавшие в кому старики выпрыгивали из постелей и направлялись к выходу. — Он сказал, что у него дела. Но он оставил вам записку. Вон там. У кровати. Я подошел к этой ужасной больничной койке, на которой столько времени провел старый хрыч, и увидел, что сиделка права. На страничке, выдранной из блокнотика, для меня было оставлено послание. «Дорогой Генри! Ступай домой». Подписано было его обычной закорючкой. Ниже шла приписка: «Я серьезно. Ступай домой». И больше ничего. Только это. А ведь я надеялся на какие-то объяснения. Сиделка снова заговорила. — Вы за него не волнуйтесь. Он ушел с друзьями. Я видела их в окно. — С друзьями? С какими друзьями? — Двое мужчин в такой странной одежде. Они были одеты, как… Я оборвал ее. — Я знаю, как они были одеты. Женщина рассмеялась. В ее смехе была нотка порочности, словно ее неожиданно пощекотали в каком-то интимном месте. — Так вы знаете, что грядет? — Что? Еще один неуместно чувственный смешок. — Город созрел, и Левиафан идет, чтобы прибрать его к рукам. — Что вы сказали? Дверь распахнулась, и кто-то ворвался в палату у нас за спиной. Сиделка развернулась и снова принялась вглядываться в сгущающуюся темноту. Новоприбывшая прокричала мое имя, и я даже не успел толком услышать стук ее каблуков и вдохнуть знакомый запах духов, как она налетела на меня и обхватила своими мясистыми руками. — Ах, Генри… — Привет, ма, — сказал я. Она была покрыта снегом. Густой слой снега цеплялся за ее одежду, и хотя его следы все еще виднелись на ее волосах, остальное, видимо, давно просочилось под кожу. — Он настоящее дерьмо, Генри. Я была последней в длинном ряду. Очередной зарубкой на спинке его кровати. — Она замолчала, поняв наконец, что произошло. — Где он? Где старый хрыч? — Ушел. |
