|
В конце ряда были люди в звериных шкурах, они взирали на проходящих из исторической эры, которую я, кажется, вообще не узнавал. В самом низу лестницы располагалась богатая библиотека, стены были уставлены стеллажами, плотно набитыми книгами, но не такими, какие предполагаешь увидеть здесь, не парламентскими архивами, текстами контрактов и протоколов, а другими, с более тревожными названиями, вроде тех, что я видел в доме деда, хотя и более необычными. В этом помещении висел запах запретного. Я нередко вспоминаю заголовки тек книг, увиденные мною мельком, и меня пробирает дрожь. Единственное место, не заполненное книгами, было занято портретом какого-то человека Викторианской эпохи в натуральную величину — лицо его еще было молодо, но возраст уже оставил на нем свой безжалостный отпечаток; его темные волосы привольно разметались по воротнику, глаза смотрели с дерзким любопытством. Мне показалось, я узнал эту улыбку. У меня есть некоторые подозрения почему, но даже теперь я бы не хотел ничего утверждать. Стирфорт подошел к портрету, вытащил металлическую трубку с двумя зубцами, похожую на ту, которой Джаспер проверял деда, и направил ее на картину. Послышался электронный звук, легкий щелчок — и картина отъехала назад. Нет, не картина — теперь я увидел, что это была дверь. Вспыхнул галогеновый свет, выхватив из темноты стальные двери кабины лифта. Стирфорт вошел внутрь и позвал меня. Я, как автомат (спрашивая себя, почему безумие этой жизни больше, кажется, не удивляет меня), сделал то, что мне было сказано. Стирфорт нажал кнопку, дверь с пневматическим шипением закрылась, и я услышал, как портрет с щелчком встал на свое место. Лифт начал плавно опускаться. — Есть ли какой-либо смысл спрашивать, куда вы меня везете? Стирфорт ничего не ответил. — Стирфорт? Лифт остановился, двери раздвинулись, Стирфорт вывел меня наружу, и мы оказались в конце еще одного длинного коридора. Два охранника — оба вооруженные — приветствовали нас мрачными кивками. По обе стороны от нас были стеклянные окна, за которыми находились небольшие комнаты или камеры — мы словно проходили по коридору серпентария в зоопарке. Здесь стояла полная тишина, если не считать звука наших шагов и переминания с ноги на ногу охранников. Я увидел, что в каждой из камер кто-то сидит. Все они были обнаженными. Все они казались больными, но их действия являли собой некие крайности человеческого поведения. Один из них, увидев нас, пришел в ярость и принялся что-то тараторить. Другой принял просительную позу, упершись ладонями в стекло, по его пухлым щекам побежали слезы. Третий, казалось, не замечал нас, приняв позу плода в чреве матери, его рыхлое тело сотрясалось в судорогах отчаяния. Был и один, показавшийся мне странно знакомым. Когда мы проходили, он выпустил густую струю мочи, а потом, присев на корточки, принялся радостно слизывать лужицу. — По-моему, я его знаю. Стирфорт хмыкнул. — Министр здравоохранения. Кажется, предпоследний. — Вы шутите. Мы дошли до конца коридора, до последней комнаты, которая, в отличие от остальных, была погружена в полную темноту. Перед ней стоял еще один охранник с автоматом на шее. Он вытаращил на нас глаза — так смотрят социопаты на содержании государства, готовые не только убивать, ни минуты не колеблясь, но еще и с нетерпением ждут такой возможности. — Мы не собирались показывать вам все это, — тихо сказал Стирфорт. — Но ваш дед не оставил нам выбора. Вы должны войти внутрь. — А вы не пойдете со мной? Пауза. — Прошу вас, — сказал он, и мне показалось, что голос его задрожал. |
