— Она же работала в сортировочном эвакуационном госпитале? Как же так получилось, что Вера оказалась в полевом?

— Все верно, — с некоторой грустью согласился подполковник. — Ее никто туда не отправлял. Это ее личная инициатива. Просто она такой человек… В полевом госпитале не хватало врачей, вот она и попросилась. Разубеждать ее не стали. Она носит погоны, а значит, должна спасать раненых. Это был единственный снаряд за целый день, который разорвался рядом с госпиталем… И вот оно как получилось… Возможно, все обойдется. Ее сразу переправили в эвакогоспиталь, а оттуда уже отправили в тыл.

— Вы не в курсе, в какую именно больницу ее должны направить? — стараясь справиться с тугим горьким комом, подступившим к горлу, спросил Бурмистров.

— Знаю… Начальник поезда пообещал, что доставит Веру в Московский госпиталь имени Боткина. Там работает мой хороший знакомый, профессор Лурия. Уверен, что он не откажет мне в моей просьбе и сделает все возможное для спасения Веры. Вы, я понимаю, майор Бурмистров.

— Да, — глухо проговорил Прохор.

— Она сказала, что вы обязательно подойдете. Я вас ждал. — Сунув руку в карман, военврач вытащил из него тоненькое колечко, сделанное из алюминиевой проволоки, и протянул его Прохору. — Вот возьмите, это вам.

— Что она сказала? — Бурмистров не смел забрать колечко.

— Что вы все понимаете.

— И больше ничего?

Все же Прохор забрал кольцо и сунул его в карман бушлата. Пожав плечами, подполковник ответил:

— Больше ничего… Мне нужно идти, раненые…

— Спасибо вам.

— Не отчаивайтесь… А вообще, я вам завидую, ведь вас любит женщина, каковые в нашей жизни встречаются лишь однажды… И то если повезет.

Бурмистров вернулся в двухэтажное покалеченное здание, отбитое у немцев всего пару часов назад, туда, где размещался его батальон. Теперь он понимал, что любит Веру бесконечно, вряд ли к кому-нибудь он был привязан больше, чем к ней.

Атака через пару часов, а значит, со всеми мыслями, что бередят его душу, предстоит справляться самостоятельно. Не хочется погибать в последний день штурма, когда столько пережил и стольких похоронил. Хотя за жизнь тоже не станет держаться и тем более не будет показывать свою слабость перед подчиненными. Для них он прежний командир со стальными нервами. А вот с матушкой следует поговорить, пусть даже мысленно, она всегда отыщет для сына подходящее слово.

Некоторое время Прохор держал острозаточенный карандаш над чистым листком бумаги, а потом принялся за письмо. Так он поступал всегда, когда на душе было скверно, и в последний год подобное состояние накатывало на него все чаще, видно, сказывалась усталость, а еще большое желание уцелеть в этом аду.

«Здравствуй, моя дорогая матушка! Пишет тебе твой заблудший сын Прохор. Извини меня, окаянного, за молчание. Понимаю, как ты переживаешь за меня и ждешь моего письма. Вот только за последнее время было столько дел, что просто времени не было даже присесть.

Нахожусь в глубоком тылу и занимаюсь прибывшим пополнением. А оно в своем большинстве еще пацаны. Жизни еще не видели, не говоря о фронте. Выхватили их из-под бабьих юбок и отправили на фронт. Вот и приходится с ними нянчиться, как с детьми малыми: учить пришивать подворотнички, держать форму в надлежащем виде и заставлять их чистить сапоги. Но ничего, не впервой, справлюсь! Да и мальчишки попались способные, схватывают все на лету.