Майор Бурмистров сложил письмо треугольником и написал адрес. Это письмо никогда не будет отправлено, как не был отправлен десяток других, написанных ранее в предчувствии чего-то страшного. Все они были сожжены, и это послание тоже ждала аналогичная участь.

Мать скончалась три месяца назад, а отец, потерявший без супруги смысл жизни, бродил по просторной квартире неприкаянным. Письмо будет сожжено после атаки. Безо всяких слов, просто будет брошено в полыхающий огонь, а он будет смотреть, как пламя пожирает листы исписанной бумаги.

На душе у Прохора полегчало, как будто он и в самом деле переговорил с матерью, которая всегда найдет доброе слово для своего горемычного сына. Сбросил с плеч груз, давивший на его плечи в последние дни. Теперь можно воевать дальше, брать ответственность за жизнь сотен людей, остававшихся у него в подчинении, и находить подходящие слова даже в том случае, если посылаешь их на смерть.

Прохор глянул в угол комнаты, где висели часы с кукушкой, напоминавшие лакированный скворечник. Надо полагать, что птице в нем очень одиноко куковать. Завидная редкость для фронта, которую майор Бурмистров таскал с собой по всем фронтам. Лак на углах пооблупился, пообтерся. Оно и понятно, сказывается фронтовое бытие, на войне всякое случается. Но к фронтовой кукушке, запечатанной в крепкий лакированный ящик, Прохор относился бережно, как к боевому товарищу.

Стрелка приближалась к девяти часам вечера, пора выходить. Бойцы уже находятся на заданных позициях. Следует еще раз проверить подготовку к завтрашнему бою и оставить немного времени на устранение недостатков, если сделано что-то не так. Артиллеристы пододвинулись поближе к форту и замаскировали орудия. Подтащили на позиции ящики со снарядами и в бинокль высматривали амбразуры, по которым предстояло вести огонь. На передовой линии обстановка деловая, спокойная. Уже был объявлен приказ о взятии «Виняры» в течение следующего дня. Настроение немного переменилось: не сказать, что оно было прямо уж победное, до него было еще далековато, но некая приподнятость ощущалась.

— Доложите обстановку! — Бурмистров подошел к начальнику батареи штурмового отряда, сухопарому тридцатилетнему старшему лейтенанту с вытянутым худым и вечно мрачным лицом.

— Удалось выявить дополнительные огневые точки в центральном здании форта. Это шесть тяжелых пулеметов. Восемь полковых пушек и четыре миномета. После прекращения артиллерийского обстрела и по сигналу зеленой ракеты переходим в атаку. Выкатываем орудия для прямой наводки и бьем по огневым точкам противника, по амбразурам центрального здания для поддержания штурмующей пехоты.

Майор Бурмистров в знак одобрения кивнул:

— Хорошо. Вас будет поддерживать артиллерия, что находится за крепостным валом. Она будет бить по северным крепостным сооружениям форта.

— Мы уже согласовали наши действия, товарищ майор, — ответил старший лейтенант. — Будем работать слаженно.

В минуты отдыха время пролетает быстро. Только вытащили махорку, только свернули цигарки, а уже зеленая ракета, ломая вымученный перекур, стремительно и с легким шипением взмыла в воздух, окрасив окружающее пространство в болотный цвет и описав неправильную дугу, на какое-то мгновение застыла в вышине, подкрасив болотным цветом чернильные облака, и стремительно полетела вниз.

Затухающая зеленая ракета еще не успела выбрать место для падения, как раздался первый артиллерийский залп, отчего центральное здание Цитадели осветилось от разрывов.