Подобную перемену в настроении Прохор без особого труда угадывал у своих бойцов. В глазах куда-то пропадал прежний блеск, накатывала апатия, разговоры заводились о доме и о возможной близкой смерти. Таких красноармейцев он никогда не отправлял в разведку, интуитивно понимая, чем может обернуться для них подобное настроение, и тем самым старался обмануть их грядущую смерть. Очень часто ему это удавалось. Дело тут не только в какой-то непонятной мистификации. Все дело в объективном восприятии ситуации. У выходящего на поле брани бойца неимоверно обостряются все чувства: он способен лучше слышать, отчетливее видеть, а при необходимости уклоняться от выпущенной в него пули. У людей, подверженных депрессии, отсутствует быстрота реакции, руки не столь крепки, а глаз не столь верен, что зачастую приводит к смерти. Вот посидит такой боец несколько часов в землянке, погруженный в глубокие думы, переживет все то, что накопилось у него на душе, а там уже опять станет прежним. Можно вновь отправлять за линию фронта.

Вот только его самого никто не может отстранить от боя или хотя бы приободрить, сказать доброе слово, а у него в жизни не все так просто. После боя знакомый санитар из полевого госпиталя сообщил ему, что снаряд, разорвавшийся неподалеку от операционной, снес крышу здания, выбил окна, контузил двух легкораненых, а один из осколков тяжело ранил в живот военврача Веру Колесникову. Когда ее увозили в эвакогоспиталь, она была еще в сознании, просила передать, что очень его любит и чтобы он поберег себя. От душевной раны Бурмистрова скрутило. Подрагивающей ладонью он вытащил из пачки папироску и закурил. Помогало слабо, во рту лишь одна горечь. «В живот ранена, боли невыносимые, а она о нем думает, просит, чтобы поберегся. Это надо же так любить!» Не докурив папиросу, Бурмистров швырнул окурок далеко в сторону. Сидеть на месте он не мог, следовало выяснить, что же там произошло с Верой.

Полевой госпиталь размещался в трехэтажном здании, где совсем недавно находился штаб летной школы Познани. В отличие от остальных строений, оно было разрушено меньше — всего-то вышиблены двери с окнами и проломлена крыша, военные строители усердно занимались восстановлением здания, постукивали молотками.

Начальника полевого госпиталя, полноватого подполковника лет сорока пяти, в белом халате, застегнутом на все пуговицы, он нашел во дворе, где с полуторки, пол которой был укрыт слежавшейся соломой, санитары сгружали тяжелораненых.

— Поаккуратнее, — не переставал повторять подполковник. — Бережнее.

Раненые стойко переносили боль, лишь скрежетали зубами, когда она была особенно невыносимой.

— В помещении нет мест. Давайте несите койки сюда, будем раскладывать пока во дворе, а там разберемся, — распорядился подполковник.

Два санитара, явно не строевики, припадая один на правую ногу, другой на левую, заспешили в здание и скоро вынесли кровати, которые поставили здесь же, во дворе, под расправленный тент. Третий санитар, в посеревшем халате, не обращая внимания на подошедшую машину, из большого, крепко сколоченного деревянного ящика совковой лопатой накладывал в цинковое помятое ведро отсыревший уголек.

— Товарищ подполковник, я у вас хотел спросить по поводу военврача Веры Колесниковой. Надежда есть?

Подполковник медицинской службы повернулся к Бурмистрову, мазнул взглядом по его бушлату, пристально глянул в усталые глаза и, избавляя Прохора от возможного лукавства, не стал задавать ему лишние вопросы (все было понятно и так), ответил:

— У старшего лейтенанта Веры Колесниковой проникающее ранение в брюшную полость.