И какую песню назвать, чтобы музыканты подыграли? А впрочем, зачем ему музыканты?

– Я сам, можно? – Марик кивнул на рояль.

– Ох, ну конечно, Первая музыкальная школа! – усмехнулся Ренат Ахмедович. – Ну давай, сыграй. Гоги, освободи мальчику место! Сходи покури!

– Я бросил, – хохотнул усатый Гоги. – Нет, я хочу послушать!

Марик сел за рояль. Неаполитанскую песню с пластинки он уже не раз пробовал играть. Так что подбирать ничего не потребовалось. Он с силой нажал на педаль, чтоб погромче звучало, и запел:

– Marì, dint’o silenzio, silenzio cantatore!

Из всей песни он понимал только, что речь идет о некоей Мари, которая просит (наверное!) певца замолчать. На конверте от пластинки не было перевода всей песни, только название перевели. А итальянского Марик, конечно же, не знал. И произносил слова наверняка с ошибками. Но какая разница? Зато музыка была невероятно красивая, а голосу было, где показать все свои краски и обертоны. Это не про Щорса тарабанить.

Он допел до конца, совсем позабыв и про Салимова, и про остальных музыкантов, которые слушали его очень внимательно. И только когда отзвучал последний аккорд, Марик очнулся. Вспомнил, зачем он здесь. Все молчали.

– Браво! – Салимов несколько раз хлопнул в ладоши. – Браво, молодой человек. Репертуар у тебя, конечно, поразительный. И не скажу, чтобы современный. Но это не важно. Марат Алиевич, я сказал это вчера твоей учительнице и повторю сегодня. У тебя абсолютно зрелый, сочный, великолепный баритон. И я не знаю, друг, как ты это делаешь, но твое пение завораживает. А такое редко случается, уж поверь мне.

Марик рассматривал подставку для нот, все еще сидя за роялем. Ждал продолжения.

– И опять же, повторюсь, я готов тебя взять в ансамбль. Прямо сейчас. Конечно, придется репетировать и заниматься. Вокалу тебя никто не учил?

Марик отрицательно покачал головой.

– Я познакомлю тебя с чудесным педагогом, который огранит бриллиант, скрывающийся в твоем горле. Сольных партий не обещаю, так что расслабься, Гоги, никто тебя не выгоняет.

– А я уж думал, – хохотнул усатый.

Все дружно засмеялись. Марик покраснел. Ему вдруг показалось, что смеются уже над ним.

– Будешь ходить на репетиции, заниматься, разучишь репертуар. А когда достигнешь совершеннолетия, переведем тебя в основной состав. Только учти, репертуар у нас серьезный, там, – Салимов многозначительно поднял глаза к потолку, – утвержденный. Так что «Звезд балканских», а тем более итальянщины не будет, Марик-джан.

И Марик все понял. Веселый тон и улыбка Салимова его не обманули, как и шутливое обращение «джан», до которого Марику еще расти и расти. Он-то решил, что его уже принимают как настоящего певца. Да, наверное, Салимов прав, нужно учиться. И педагог по вокалу – это здорово!

Но Марик как-то сразу вспомнил, что именно поет «Уруз» на концертах. Все вокруг с таким восхищением произносили название коллектива, добавляя, что это государственный ансамбль Республики. А сейчас в голове явственно звучали строчки: «За мир, за хлеб, за отчий дом спасибо партии родной…» Нет, Марик исправно носил пионерский галстук, когда пришло время, вступил в комсомол. И даже на собрания ходил. Иногда. В их школе на таких вещах не особо зацикливались, считая главным успеваемость по специальным предметам, а не идейность. Но петь «Спасибо партии» было еще хуже, чем «Песню о Щорсе». Не такой музыкой он хотел заниматься, совсем не такой.

А Салимов продолжал улыбаться.

– Ну что, Марик-джан, согласен?

– Нет.