Я подсела к нему за стол.

– Эй, что за похоронные настроения, товарищ Народный артист?

Он тогда уже был Народным. Неслыханно быстро получил звание, которого другие эстрадники добивались десятилетиями.

– Ностальгия одолела? Ну давай я тебе плов забацаю! Легко! Хоть сегодня! У меня в морозилке еще полкурицы валялось.

Марат потянулся ко мне через стол:

– Вот больше нам сегодня заняться нечем! И все равно ты не сделаешь так, как бабушка. Плов – это искусство! А у тебя даже казана нет!

И смеется! Ну и перепады у него!

– Руки! Руки! – возмутилась я. – Дай хотя бы борщ доварить! Выкипит же! А Москву не смей обижать! Плов ему тут не нравится! Ишь ты!

Я его тогда дразнила, конечно. У нас такие отношения были – огнеопасные. Мне нравилось его заводить, подначивать. А Марату нравилось, что я не смотрела ему в рот, как все его дурочки-поклонницы. Но за столицу и правда слегка обиделась: я родилась и выросла в белокаменной, и мне в те годы казалось, что нет на свете лучше города. Правда, я и видела немного – только суровые северные края, по которым моталась за Мариком на гастроли. Но об этом позже.

Марат вдруг посерьезнел, покачал головой:

– Даже не думал обижать. Я всегда говорил и буду говорить: я благодарен Москве, я благодарен России за все те возможности, которые мне дали. Я очень хорошо помню, как приехал на Всесоюзный конкурс. Да что там помнить, записи же есть. Руки из пиджака торчат – как-то я слишком быстро рос в то время, штанины тоже слишком короткие. Шея как у куренка, зато с отцовской бабочкой. И глаза на пол-лица. Я очень люблю Республику – это мое детство, мои друзья, бабушка с дедом. Но настоящим артистом меня сделала именно Москва!

А потом долго, пока я доваривала борщ, пока мы его ели – со сметаной и чесноком, как истинные жители столицы, – он рассказывал о своих первых московских годах.

* * *

– Хватит уже там торчать! – Марик дернул приятеля за лямку штанов. – Собирайся давай! Или ты будешь весь день в окно таращиться?

Из окна их номера открывался замечательный вид: огромные красивые здания, дорога, по которой постоянно проезжали машины, и даже кусочек набережной. Рудика завораживал и тот факт, что жили они аж на седьмом этаже! После их одноэтажных домов, после города, где самым высоким зданием был пятиэтажный Дом правительства, седьмой этаж казался чем-то невероятным. Марика вид из окна тоже восхитил, но еще вчера, когда они, уставшие, добиравшиеся галдящим, шумящим, звякающим ложками и подстаканниками поездом, наконец-то заселились. Алевтина Павловна долго что-то выясняла у высокой деревянной стойки, шуршала бумажками, объясняла, что Рудик будет жить с Мариком в одном номере, а она в другом. Желание Марата во что бы то ни стало ехать с другом вызывало массу проблем – учительница не возражала, но предупредила, что они едут не на экскурсию, школа не выделит денег на второго мальчика. Вмешались родители Рудика – разочарованный итогами республиканского конкурса старший Семипалов заявил, что сын, конечно, не заслужил поездку в столицу, но друзей надо поддерживать. И выделил нужную сумму из семейного бюджета.

Ночью, когда Рудик рухнул спать, Марат еще долго сидел на подоконнике и рассматривал переливающуюся огнями, сверкающую кремлевскими звездами, шумную даже в столь поздний час Москву. А сегодня чего ее рассматривать? Действовать пора!

Он отлично подготовился к путешествию: наизусть выучил адрес, даже нужную станцию метро нашел на затрепанной карте-схеме.