Глаза у него горели совершенно мальчишеским задором. Но Марик проявил благоразумие.

– Некогда! Успеем еще накататься. Смотри, поезд подходит!

Путешествие на поезде они толком распробовать не успели – слишком быстро приехали. Поднялись по эскалатору, распахнули тяжелые деревянные двери и оказались на улице Горького. Сориентировались не сразу, почти час ходили по огромной, все никак не кончавшейся улице, прежде чем нашли нужное здание. Небольшую вывеску «Запись музыкальных открыток» первым заметил Рудик.

Друзья оказались в небольшой комнатке, разгороженной стеклянной стеной на две половины. На одной помещалось пианино и стоял самый настоящий микрофон. На стойке, с сеточкой! Как на пластинке кого-то из итальянских певцов, которые Марик так любил разглядывать. Другую половину комнаты занимал огромный и очень странный стол с кучей лампочек и кнопочек. За ним сидел толстый дядька и добродушно улыбался.

– Здорово, комсомол! – поприветствовал он ребят. – Открытку будем записывать?

– Две! – храбро заявил Марик, пожимая протянутую руку.

– Отлично, просто отлично. Двадцать два рубля за каждую.

Друзья переглянулись. Еще в булочной они подсчитали наличность: у Марика с собой на всю поездку было двадцать пять рублей, у Рудика сорок. По пять они уже успели потратить вчера в поезде и сегодня на сайки, кофе, метро и четыре эскимо, которые слопали, пока гуляли по улице Горького. Открытки грозили сожрать львиную долю их бюджета.

– Может, одну запишем, – пробормотал Рудик.

Но Марик решительно мотнул головой:

– Не говори ерунды. Деньги что? Сегодня есть, завтра нет! А запись – она же навсегда останется!

Очень ему хотелось почувствовать себя настоящим певцом. С настоящей пластинкой или вот, еще лучше, бобиной! Сто лет пройдет, его внуки поставят бобину в проигрыватель, услышат его голос и скажут своим детям: «Слушайте, дети, как ваш прадедушка Марат Агдавлетов поет!» Здорово же!

А еще Марику очень хотелось услышать себя со стороны. Он подозревал, что звук будет совершенно иной по сравнению с тем, как он слышит себя во время пения.

– Так что будем записывать, молодые люди? Привет из столицы нашей Родины? Стихи прочитаем?

– Песни петь будем! – твердо заявил Марик.

– С аккомпаниатором дороже на три рубля. Ноты есть? Сейчас позову Михалыча.

– Мы сами, можно? – не дал ему договорить Марик. – Мы умеем. По очереди.

Дядька только руками развел. Такие уверенные молодые люди ему встречались нечасто.

Рудик уселся за пианино, а Марат встал к микрофону. И что удивительно, он не испытывал никакого волнения. Только восторг от того, что сейчас будет петь и его голос ляжет на пленку. Все происходящее казалось ему настолько естественным и правильным, словно он разыгрывал роль по давно написанному сценарию.

– А что играем-то? – подал голос Рудик.

Марат растерялся. А действительно, они ведь даже не согласовывали, что споют. И не репетировали. Дома Марик так часто и много пел итальянцев, что мог сейчас любой неаполитанский романс или ариозо Фигаро выдать на-гора. Но как бы отлично ни владел Рудик инструментом, вряд ли он подберет аккомпанемент по слуху за несколько минут.

– Может, твои «Балканские звезды» сыграть?

– Ты еще скажи «Благодатный край родной»! – фыркнул Марик и аж плечами передернул.

«Благодатный край» ему предстояло петь сегодня на конкурсе. Алевтина Павловна прислушалась к рекомендациям «старших товарищей» и больше не доверила Марику выбор репертуара. Сказала, что на всесоюзном этапе конкурса он будет петь «Благодатный край», раз уж Рудик не прошел в финал.