— Ну, ребята, давайте вернемся на дорогу. Захочет — догонит нас.

Парни одарили его такими взглядами, что Мэт сразу же решил ни к одному из них спиной не поворачиваться. Но парни посмотрели на меч Мэта, убедились, что пальцы менестреля лежат на грифе лютни, и, подгоняемые дружескими похлопываниями Мэта по спинам, побрели к дороге. Мэт пел им «Песню контрабандистов» Киплинга с припевом «Отворачивайтесь к стенке, мимо едут господа». В конце концов парни разулыбались, хотя и бросали на менестреля красноречивые взгляды, свидетельствующие о том, что каждый из них с превеликим удовольствием лицезрел бы Мэта нанизанным на острие его собственной рапиры, имейся она у него.

Мэт настолько сосредоточился на том, чтобы утихомирить парней, что на время позабыл, какую силу в этом мире имеют стихи, подкрепленные вдобавок мелодией. Когда компания вернулась к дороге и нагнала спутников, оказалось, что все безумно радуются неизвестно откуда свалившимся товарам. Девушки охали и ахали, разглядывая кружева, мужчины накачивались бренди, и Мэт с превеликой радостью выслушивал то, как крестьяне восхваляют короля Бонкорро, который и на расстоянии способен проявить такую неслыханную щедрость. Самому же Мэту сейчас как-то не хотелось возлагать на себя бремя славы.

Ближе к сумеркам толпа вышла на большой открытый луг, где уже разместились на ночевку несколько таких же компаний. Местные крестьяне подносили свиней, а путешественники этих свиней весело жарили на медленном огне. Появились полные вином бурдюки — тоже подарки от местных, которые всеми силами старались угодить путникам, лишь бы те не отправились мародерствовать. Путники ели, пили, веселились, а местные крестьяне бесшумно исчезали в темноте, хотя некоторые из них оборачивались и бросали завистливые взгляды на чужое веселье. Мэт на глаз определил: еще два дня, и эти сами зашагают по дороге.

На такой дикой оргии Мэт присутствовал впервые, хотя однажды побывал в Марди Гра в Новом Орлеане. Царила праздничная атмосфера, запреты полетели по ветру вместе с отдельными предметами туалета. К своему ужасу, Мэт заметил, что некоторые парочки укладываются на траву, не испытывая ни малейшей потребности спрятаться, укрыться от посторонних глаз, — нет, мужчины и женщины хихикали, опускали грубые шутки и раздевались у всех на глазах.

Но еще больший шок у Мэта вызвало то, что сам он в ужасе от этого. Неужели в нем еще жив пуританский дух? Или он просто романтик, придерживавшийся устаревшего убеждения, что секс должен быть каким-то образом связан с любовью? Нет, он не считал, что любовь надо скрывать, но думал, что сам акт любви требует интимности и ни в коем случае не должен иметь публичный характер. Если же он имеет такой характер, то какая уж тут интимность...

И надо думать, Мэт не так уж и ошибался. Он заметил, как одна юная девушка рыдает на плече у другой, а та ведет ее подальше от людей. Лицо той, которая не плакала, отражало гнев и сострадание одновременно.

— Прошлой ночью он мне говорил, что любит меня! — всхлипывала девушка. — И вот на тебе, уже милуется с той потаскушкой, что появилась только сегодня!

— Ну-ну, Люсия, успокойся. Может, он просто выпил лишнего.

Однако, обернувшись, девушка одарила того, о ком шла речь, таким взглядом, что стало ясно: она ни на секунду не верила в свои слова.

— Но он первый, кому я отдалась! Он говорил мне, что любит меня!

К счастью для Мэта, девушки удалились, и он перестал слышать их разговор — к счастью, потому что у него уже сердце разрывалось от жалости к бедняжке Люсии. Ее мечты уже разрушены, а прошло-то всего день-два. Может быть, ей теперь лучше вернуться домой?

Но как она могла вернуться? Нет, она не могла! Здесь, в этом мире, в такие времена она могла вернуться только с мужчиной, которому отдалась, с которым была в постели, если клочок травы можно считать постелью.